Марина Тарасова – Умри вместо меня. Повести и рассказы (страница 11)

Да риэлтор он, косящий под вице

– президента. Ее квартира ему нужна, эта, в Нагатино. Остальное

– турусы на колесах, лажа. Надо же, сенша сказала! Как поет Алла Пугачева: «Пришла и говорю…». Агния взяла серебристую визитку, напялила очки и набрала телефон в верхней строчке, офиса.

– Компания Азовнефть слушает,

– раздался высокий женский голосок. Не охранника. Агния осторожно положила трубку. Что ж они в такую рань уже работают, можно сказать, круглосуточно?

В закрытое окно непонятно как ворвалась крупная оса, медовая с черными полосками, приветом из июля. Крылатый тигр пожужжал, пометался и вылетел, нашел лазейку в кухне.

Съезжу

– ка я к Валечке, на могилу, вздохнула она, облачаясь в брюки и старую ветровку. Потом долго тряслась в трамвае на Даниловское кладбище. Бабьего лета как бы не существовало, тополя стегали трамвайные стекла мутной листвой. От кирпичных кладбищенских ворот Агния шагала по асфальту в полном безлюдье, машинально толкая разношенной кроссовкой влажный голыш. Вот и Валечка

– в разросшемся чертополохе, скрывшем облупленный камень. Сирень давно отцвела и теперь кажется жилистой черной каргой. Господи, всю жизнь ее сгибал и давил труд, ну пусть не лечила

– в наших поликлиниках вообще не лечат, но никому не отказывала, роздыху не знала на приемах и на вызовах; стала сдавалой, квартирной хозяйкой, ютилась в казенной десятиметровке, как из милости, и что же

– нет у нее денег поставить Валечке новый памятник, растранжирила. Говорят, то, чем торгуют на рынках, никакая не мраморная крошка

– пластмасса некудышная, а здесь столько сдерут за гранит, и каменную скамейку, и цветничок. Агния окинула взглядом соседнюю богатую могилу, внушительный камень соседа по кладбищенской коммуналке. И была у него могила, как у Самсона Далила. Понуро она стояла у покосившейся оградки, сапожник без сапог, терапевт, не спасший своего детеныша, сердечницу.

– Скажи, Валечка, может, согласиться, потрафить этому Черкасову, коли не врет, и тогда мы скоро встретимся….но потускневший медальон с детским личиком молчал, казалось, вот

– вот он лопнет, как воздушный шарик, который Агния упустила в детстве.

Выходит, бравый капитан Кулигин приехал с Финской ради того, чтобы сделать Агнию. С ее матерью он не был зарегистрирован но, понятно, расписался бы, если б не угодил на большую войну, откуда уже не вернулся. Агния считала, что назвали ее наперекор предвоенным аббревиатурам: Владлен, Полюция

– политическая революция; что означает имя Агния, она не знала. В школе дразнили ангиной, а в лукавом студенчестве Агни

– ёгой, для краткости Ягой. Интересно, что же останется от нашего времени, какое шикарное имячко? Наверное, Экстрадиция.

В комнате, пропахшей меховыми воротниками, среди серых ватных манекенов и таких же хмурых чучел, редких сожителей матери, зиждилось под стук швейной машинки, набухало одиночеством ее детство. Обрастало невнятицей жизни. Какая она была, мать? Пелена времени уже укрыла, растворила бледное лицо с выщипанными бровями, с тонкими обиженными губами.

Погибший в Германии отец, которого она не помнила; послевоенная Москва со снегом по колено, с неуклюжими автобусами, похожими на керосинки, клейкая мякоть весенней листвы, чужие голуби, стартующие из ближних дворов. Однажды Агния подсмотрела за бабушкой: в пронафталининной комнатухе зачем

– то размораживалась печенка, колыхалось в мисочке темное желе, и перед сном старуха отрезала кусочек малиновой медузы и так, сырую, ела втихаря. Как

– то заметила Агнию, приложила исколотый палец к губам:

– Это мне надо, это жизнь продлевает…

Агния хорошо успевала, сначала училась в женской школе; мать и бабушка, шившие тяжелые пальто на заказ, боявшиеся фининспектора, старались приодеть, платье и школьный фартук отличались индпошивом, фасоном… Другие девочки куда хуже ходили. Невдомек тогда было Агнии, бедные девочки пойдут в торговлю, встанут за прилавок, не жалея пухнущих вен, наберут на богатую и больную старость. Устроятся в кафе, полюбят золотишко и шубки, скопят на богатую и больную старость. Вы когда

– нибудь видели незамужнюю буфетчицу или официантку? А если встречали разведенную

– то уже без пяти минут замужем.

Аню учить надо!

– Этот боевой клич сотрясал стены в желтеньких цветочках, не вторгаясь в сон ее души, не делая мать ближе, роднее. В первый раз Агния провалилась в Медицинский, блата никакого не было, но не отступилась, отбарабанила год санитаркой, и ее приняли.

Мать сшила Агнии широкую цыганскую юбку, красивую, как в опере «Кармен», этой юбкой, несмотря на холодную осень, она шелестела вечерами «на картошке», в коровнике, наскоро переделанном под жилье студентов. Обычно они лежали вповалку на волглых матрасах, как бойцы после боя, некоторые косили под простуду, отлеживались, иные ворочались в жару, надсадно кашляли от нескончаемых дождей на колхозных полях. В двенадцать часов, в полночь из крестьянских ходиков вылезала остренькая деревянная мышь и говорила: ку

– ку. Одного такого, честно заболевшего, в дневном безлюдье, и накрыла большим шелковым сачком цыганская юбка Агнии. Он был блестящий аспирант, теперь уже давно член

– кор

– придумал как срезать бородавки лазером. Там

– то, «на картошке», все и приключилось. Когда уже в Москве она сказала аспиранту о последствиях жаркого секса на холодном полу, ее первого секса, тот удивленно развел руками.

– Ну и угораздило тебя! Ты же медичка, сделай что

– нибудь.– Поговорив с матерью, Агния делать ничего не стала, и появилась Валечка, похожая на прозрачный засушенный цветок. Агния взяла академический, порой ей казалось, огромная белесая моль вьется над Валиной кроваткой, сбежавшая из марлевых кулей, где томился обватининный драповый крой. Операция обещала процентов двадцать успеха, делать ее можно было только в три года, а Валя ушла по веревочной небесной лестнице, не прожив и половины отпущенного срока. Аспирант ни разу не видел свою больную дочь, не ведал, что Вали уже нет среди людей.

Агния вернулась в учебное стойло, надела хрустящий белый халат, ломкий, как сосульки, которыми она набивала рот девчонкой. … Раннее апрельское утро, примус детства раздувает небесную синеву; она идет пустынным коридором в поликлинике, уборщица с серой норой лица, кряхтя, трясет тряпкой. У кабинетов, на пыльных стульях высаживаются люди, занимают места на унылый спектакль, толкаются в регистратуру.

А говорят

– жизнь, жизнь… Скоро она поняла, женщина в белом халате это тебе не обычная женщина, и дело не в том, что он скрывает недостатки фигуры. Женщина в белом халате может многое: достать редкое лекарство, сделать больничный, списав чей

– то прогул, в ответ получая по советской справедливости, не только благодарность, но и подобие любви. Для храбрости она выпивала, как дамы в девятнадцатом веке нарочито бухались в обморок, пока мужские руки, словно по клавишам, бежали по костяшкам корсета. На вызовах… в не проветренных комнатах, когда жены на работе, на простынях, смятых другими. Сладкие шоколадные коробки и крепкий портвейн. Ягоды из чужого компота. Постепенно Агния привыкла, что и чужого

– то, особенно, нет. Правда, почти не находилось желающих встречаться в ее неслужебное время. Изредка приглашали в театр, но сидели с пустым лицом, сразу видно, это награда за врачебное внимание, надежда на будущие таблетки и справки. Зато не было семейного занудства, стирки мужского белья, подлых измен, одни только пустые вечера, чистые. Зимой от ничейного снега, а летом от народившейся листвы.

А ведь бабушка,

– вдруг кольнуло Агнию, она сидела на чужой скамейке, расставив ноги грубым углом,

– когда еще жили все вместе, а Нагатино было рабочей слободой подле знаменитых Котлов, в их квартирке, на этой меховой грядке, крепко унавоженной бытом, бабушка говорила, смерть дважды приходила за ней, да не взяла. И когда лежала уже в агонии, с сомкнутыми пергаментными веками, в конце отворила глаза, словно увидела кого поверх дочери и внучки, и без испуга отошла. Получается, есть кто

– то полуматериальный, в бекеше или там… в шляпке, кто существует и караулит. А какой была последняя минута ее отца, его она не могла помнить, пехотного капитана, нет, тогда уже майора, убитого в конце войны шальной пулей? Может, в это краткое мгновенье за ним явилась смерть, переодетая вестовым?

Да сколько она видела смертей, случайных и закономерных, работая в поликлинике! Порой приезжала поздно, даже слишком, когда некрасиво отвисала челюсть, и не расцепишь скрюченные пальцы. Она бы ушла из этого мрака, не побоялась расстаться с профессией, которую никогда не жаловала, если б не коллега, Игорь Иванович. С нелюбимой женой и двумя детьми, в общем, с полным набором. Игорь

– старше ее, белокурый богатырь с пудовыми ручищами, с усталым взглядом за толстыми линзами. Агния, еще без очков, с зелеными омутками глаз, покрасила тогда волосы в цвет ягоды шиповника.

Они стали встречаться в нагатинской квартире, где Агния жила уже одна, и быстро бы у них все кончилось, если б Игорь не стал единственным, кто принес ей женскую радость, надрывающую тело, уносящую в заоблачные выси. Эквивалент любви. И не надо выпивать, Игорь сам был как крепкий самогон, медовуха из кованой бочки. С небольшими остановками их роман продолжался больше двенадцати лет. Агния уже стала сам- треть в его семье с нелюбимой женой, знала, какой мебелишкой они разжились с премии, где собираются проводить отпуск. В перерывах между грубыми ласками здоровяка, он все рассказывал и рассказывал, вываливая на Агнию поток унылой информации. И ведь ни разу не взорвалась, не треснула чем попало за этот вкрадчивый разговор.