Марина Светлая – The Мечты. Весна по соседству (страница 32)

- Ну вот и умница, - похвалила ее Горбатова и, уже уходя, добавила: - А вообще я восхищаюсь вами, Женечка. Это непростое время показало, что если на кого и можно положиться, то это на вас. Обещаю – я это учту в будущем.

И с этими словами тысячекрылая дракониха упорхнула в свое высокогорное гнездо, высиживать золотые яйца на следующий год.

- И что это такое было? – ошалело поинтересовалась Женя у Ташки, которая от удивления потеряла дар речи, потому что от нее не раздалось ни звука за все время разговора напарницы и главдракона, что было совершенно не в характере Шань. Она всегда и везде успевала вставить свои пять копеек.

Но сейчас глядела на Женьку и медленно возвращалась в реальность, после чего, сверкнув своими раскосыми глазами, обиженно выдала:

- Она тебе и премии больше, чем мне, дала. Я смотрела расчетные листы!

- Мне отказаться от премии? – усмехнулась Женя.

- Щаз! В следующем году быть тебе замом, вот куда я клоню! – заявила Таша и пошла включать чайник, потом повернулась к Малич и спросила: - Платье когда идем выбирать?

Но выбирать платье Женя отправилась одна, потратив на это половину субботы и обойдя все бутики двух торговых центров. В одном из них и пообедала, с целью набраться сил для продолжения поисков. А в другом – сходила в кинотеатр и посмотрела мультфильм в ознаменование совершенной удачной покупки.

И словно возвращалась к себе прежней. Ей очень хотелось отыскать в себе ту ушедшую будто бы навсегда легкость, когда каждый день она чувствовала себя счастливой и свободной. Она так сильно нуждалась в том, чтобы снова смеяться по любому поводу и находить забавным и интересным все на свете, как во времена, когда не существовало в ее жизни никакого Моджеевского. Она отчаянно стремилась к тому, чтобы снова радоваться происходившему вокруг, пусть это все и не имело никакого отношения к истории, в которой она была бы главной героиней. Быть главной героиней, оказывается, штука незавидная. И совершенно безнадежная, а Женя ни раньше, ни теперь не имела амбиций к главенству.

И потому в те последние дни самого странного в ее жизни года воспользовалась поводом – ректорским приемом, где, откровенности ради, совершенно себя не представляла, но не жалела ни сил, ни времени, чтобы вечером накануне корпоратива из зеркала на нее смотрела молодая, красивая и нарядная женщина, в которой Женька и сама себя узнавала с трудом, но знала, что вот такая она была раньше.

На ней было воздушное платье свободного покроя, собранное из нескольких слоев натурального шифона разной длины и оттенков, которые, наслаиваясь один на другой, давали перелив цветов. По верхнему слою был пущен узор в виде крупных, но редких мазков краски – бледно зеленой, желтоватой и терракотовой, придававший наряду налет винтажности и, определенно, шика. Широкие полупрозрачные рукава, схваченные внизу манжетами, оставляли открытыми запястья, которые Женька украсила тонкими витиеватыми браслетами. Начавший обозначаться на ее теле животик, хотя и был еще почти незаметным, но уже не позволял надевать обтягивающую одежду. Ее она избегала и в ежедневном гардеробе – что уж говорить о праздничной, но вот такая, необычная, чуточку неформатная, романтичная и легкая, – она себе нравилась. Волосы, не собранные в прическу, свободно струились по плечам. А довершением озорного образа стали непарные ботинки с городским принтом и яркими контрастными шнурками.

Именно такую, она изучала себя заново и чему-то улыбалась. Может быть, празднику. Праздника, ничем не омраченного, в ее жизни так давно не было. 

В это же самое время, где-то за городом, на собственной совсем не пафосной даче точно так же перед зеркалом придирчиво рассматривал себя в отражении и Роман Романович Моджеевский, облаченный в костюм-тройку приятного глазу светло-серого цвета в едва заметную клетку. Тот факт, что празднество хоть и будет проходить в весьма приличном заведении, нисколько не сглаживал основного вывода: учитывая контингент, смокингов и, уж тем паче, фраков там не будет. Алена уточнила, разумеется, насчет дресс-кода, но вразумительного ответа не воспоследовало. Владимир Павлович сообщил, что сам будет в костюме.

Как Моджеевский умудрился принять это смешное приглашение, он и сам по здравом размышлении не до конца понимал. Сначала оно обнаружилось в кипе бумаг на Аленкином столе, на котором он искал свой органайзер, пока она ходила на перерыв. Потом грянул скандал на тему того, какого черта ему не доложили об этом капец каком важном в масштабах его деятельности мероприятии, на что бедная секретарша лопотала, что он никогда не посещал подобных, если они проходят не официально под патронажем городских властей. И под занавес Моджеевский велел ей ответить согласием и узнать, какая предполагается форма одежды.

Наверное, он мазохист. К такому выводу пришел Моджеевский примерно на десятой минуте разглядывания себя в зеркале. Гладко выбритый, недавно подстриженный, вооружившийся очками в темной оправе, он самому себе не нравился. Нет, не внешне. Внешне это был не первой молодости мужчина, который все еще способен увлекать женщин и ворочать миллионами. Но в целом... как он так умудрился? Намеренно причинять себе боль, сдирать корку на только-только запекшейся ране?

Чепуха.

Время шло.

Ничего не менялось.

Только постепенно стирались воспоминания о том, с чего все началось и почему он сейчас один.

Моджеевский по складу своему был довольно отходчив. Но тем не менее, обиды обычно помнил долго, а эту, на Женю, не получалось долго. Оставалось только смириться с тем, что она не с ним и ее все устраивает, но нет-нет, да колотилось сердце в нетерпении: ему хотелось ее увидеть. После их беседы в кофейне – такой нелепой и не о том – ему вдвойне хотелось ее увидеть. Рассказать про жулика, представившегося ее отцом, предупредить, чтобы внимательно присмотрелась к окружению – вдруг не замечает того, что ее кто-то использует в своих целях.

Как она сама использовала тебя, Ромео недоделанный.

Использовала. Получила что хотела. И осталась при своем, даже не попытавшись узнать, что случилось.

На этом все его умозаключения исходили помехами. И Ромка прекрасно понимал, что согласие приехать на ректорский прием какого-то там политеха, который ему нахрен не сдался – ничто иное как компромисс между его гордостью и его желаниями. Всего лишь повод примирить их хотя бы на один вечер, даже если Жени там не будет. И даже если ему совсем не стоит ее видеть.

Одно хорошо – Юраги точно в списках гостей быть не может.

Появление Моджеевского на корпоративе оказалось подобно взрыву бомбы в метро. Он приехал без опоздания на эту пьянку, сразу отыскал глазами Палыча и двинулся к нему, вручать подарок. Палыч не знал, куда себя девать, но пытался хорохориться. Люди вокруг поначалу откровенно шарахались и совсем не знали, как себя вести. Да и как освоиться в его присутствии тоже. А он... он стоял возле ректора и метался глазами по всему помещению, празднично и даже стильно убранному в честь приближения Нового года.

А потом он увидел Женю, смеющуюся и фотографирующуюся возле большой пышной елки в середине зала. И у него перехватило дыхание от ее вида там, далеко от него. Что-то зудела на ухо главдраконша, чью фамилию он помнил плохо. Рассказывала о расходовании средств из его фонда. Тут же проректор по АХЧ мечтал о новых МФУ-шках, не забывая лакировать свои мечты водочкой. Параллельно Владимир Палыч обещал золотые горы, если они в начале года получат патент на свою технологию. Музыканты осваивались на сцене, переходя от ненавязчивого вступления к основной программе. А он видел только Женю. С распущенными волосами, высокую, стройную, в смешных, совсем не вечерних ботинках и легком воздушном, как облако, платье, которое вызывало лишь одно желание – обхватить его обладательницу тут же, на этом же месте руками и никуда не отпускать. Трогать, касаться, прижимать к себе, ловить ртом ее смех и следить за тем, как меняется цвет ее глаз, когда он заполняет ее собой.

Моджеевскому стало жарко. Хотелось расслабить галстук.

Хотелось Женю.

А она все никак не замечала его, болтая с главным юристом и его женой на другом конце зала. Как так вышло, что возле нее оказался вездесущий главдракон, который минуту назад рассказывал о дополнительном финансировании, в котором нуждаются их основные фонды, Роман так и не понял. Дошло лишь в ту минуту, когда Любовь Петровна ухватила Женю за рукав и поволокла прямо к ним – не иначе здороваться. И в ту минуту, когда их с ней взгляды наконец встретились, он отчаянно крепко сжал пальцами ножку бокала с шампанским, совсем не задумываясь, что стекло может треснуть в его руках.

Улыбка на Женином лице застыла. Он это видел. Что он видел – знала и она. Если бы только могла предположить, что наткнется на этой чертовой вечеринке на Романа – ноги бы ее здесь не было. Но сейчас эти самые ноги в количестве двух штук топали в его сторону, а она судорожно пыталась взять себя в руки. Нет, не потому что она трусиха, не потому что ей хочется сунуть голову в песок. А потому что ей все еще больно. Больно от того, что он считает возможным как ни в чем не бывало появляться, тревожить и снова исчезать. Будто бы ничего не произошло. Будто бы она не живая. Кукла. Кукла, которой он оставил целое состояние, и которая тому должна быть рада. А он, весь такой красивый, в непонятно откуда взявшихся очках, в костюме, стоившем нескольких ее зарплат, стоит тут с шампанским средней ценовой категории и пялится так, что у нее мороз по коже.