Марина Суржевская – Эхо Равилона (страница 46)

– Выходит, лишь минутное осознание спасло вашу жизнь?

– Не могло быть иначе, – вздохнула Латиза. – Сила отца превосходила все мыслимые пределы. Но очнувшись, он дал своему другу возможность уйти и унести меня.

– Очнувшись от чего?

Латиза снова замолчала. Ее лицо побелело от напряжения.

– Воспоминания моего отца, Эзры Кросмана, оказались… странными. Долгое время я не могла в них разобраться, образы приходили отрывками, лоскутами, которые никак не желали складываться в целую картину. Я видела его память: школьные годы, потом знакомство с моей мамой, свадьбу. Потом – какие-то обрывки, моменты зарождения в его теле скверны, обучение в рядах Святого Воинства. Его учили сдерживаться, ты знаешь? Учили владеть тем, чем наградила природа. Тогда скверну не считали чем-то ужасным. У нее было иное название и смысл. Это была просто… сила.

– Святого воинства? – Я недоверчиво улыбнулась. – Вы хотите сказать, что Эзра был инквизитором? Вы шутите?

– Так и было. Разве империя утверждает иное? – не менее удивленно вскинула брови врачевательница.

– Империя считает преступным любое упоминание этого человека! Его биография стерта из всех документов. Кросман – олицетворение абсолютного зла, но никто не знает подробностей его жизни.

– Вот как, – поджала губы Латиза. – Однако он был инквизитором и защищал город от преступников.

– От деструктов? – снова переспросила я.

– Деструктов? Хм… нет. В то время инквизиторы считались особым подразделением обученных людей. Благодаря нейробраслетам они обладали способностями, превосходящими силы обычных людей, и стояли на страже мира и порядка. Мой отец был эмиссаром.

Я прикусила губу, размышляя. Судя по всему, во времена Равилона инквизиция и правда была несколько иной и выполняла примерно те же функции, что и обычная полиция. Вероятно, падение города многое изменило во всей империи, а Святое Воинство получило новую мощь и возможности. Любопытно…

– …но странно другое.

Я встряхнулась, возвращаясь к разговору.

– Некоторые воспоминания отца оказались весьма запутанными и …странными. Долгие годы я не могла разобраться в них и даже думала, что отец действительно мог сойти с ума. Однако… позже я поняла. Нет, Эзра не был безумцем. На самом деле он был хорошим человеком. Любящим мужем и отцом, добросовестным стражем своего города. То, что он сделал… он не хотел этого. Он не хотел и сопротивлялся.

– Что вы имеете в виду?

Латиза протянула руку к нарисованному мужчине. Человек, погубивший город и изменивший ход истории. Человек, ставший олицетворением зла и скверны. Человек, чьим именем теперь пугают детей.

Самый обычный человек.

Его выжившая дочь отдернула ладонь, так и не коснувшись нарисованного лица.

– В теле Эзры Кросмана действительно зародились низкие вибрации, сила, прозванная скверной. – Уже спокойно произнесла Латиза. – Но он справлялся. Он не был опасен. И даже не прошел бы инициацию, если бы… если бы ему не помогли. Примерно за месяц до падения Равилона в наш дом пришел гость. Мужчина в черной одежде. Я не могу вспомнить его лица, потому что отец тоже не мог его вспомнить. Тогда все и началось. В голове Эзры посилился голос. И он отдавал приказы. В том, что случилось после, тоже виноват лишь он. Мой отец был всего лишь пешкой в чужой игре.

***

Стоя на вершине города, я думала о словах Латизы, о солнцеглазых и Эзре Кросмане. Неужели слова врачевательницы – правда? Или это лишь ее попытка оправдать безумие отца? Найти объяснение тому, что случилось в ее детстве и несомненно оставило глубокий след на личности самой Латизы. Конечно, ей легче поверить в таинственного врага, который манипулировал Эзрой. Вероятно, так легче смириться с произошедшим.

Впрочем, сейчас это уже неважно, и вряд ли я когда-нибудь узнаю, как все обстояло на самом деле.

Сейчас гораздо важнее настоящее. И умирающий город.

Или уже мертвый? Равилон погиб много лет назад, может, то, что я вижу – лишь иллюзия? Мираж в пустыне?

Мимо террасы пролетела гигантская птица, Иерофан в седле махнул мне рукой. Золотая маска надежно защищала его лицо от солнца и ветра, но я уже научилась отличать парня от остальных. Белое крыло размером с парус чиркнуло совсем близко, поток воздуха ударил, едва не сбив с ног. Я показала наезднику кулак и услышала уносимый ветром смех. Когда сонцеглазый позволял себе отпустить излишнюю серьезность, он превращался в обычного двадцатилетнего парня – жизнерадостного и бесшабашного. Правда, случалось это слишком редко. Груз ответственности и гнет надвигающейся катастрофы превратил даже молодых эмиров в суровых и неулыбчивых воинов.

Тело Иерофана выпало из седла и рухнуло вниз. Но я лишь фыркнула, нисколько не испугавшись. И правильно: почти у самой земли по телу парня прокатился блик и за спиной раскрылись золотые крылья. Сильный рывок – и Иерофан взмыл в небо, догоняя улетающую птицу, оставшуюся без седока.

– Выпендрежник, – буркнула я.

Золотые узоры, покрывающие тело эмира, были вовсе не украшением, а вросшим под кожу доспехом, который трансформировался, создавая не только броню, но и крылья.

Еще две птицы упали с неба. В двойном седле первого я разглядела рыжую косу Джемы, всадник за ее спиной лишь направлял, одобрительно улыбаясь. Уже после первого полета Ржаник признали прирожденной наездницей. Девушка сияла, рассказывая об этом, я тогда пробормотала что-то насчет «невыносимого обаяния рыжих», но не смогла сдержать улыбки и гордости за подругу.

Вторая птица несла Юстиса. Ему управление не доверяли, принц порой терял связь со своим временным телом, а небо не прощает слабых рук и ошибок. Впрочем, принц и не рвался на переднее место.

За прошедшие дни я почти не видела своих спутников, их захватили красоты и диковины Оазиса, которые им с гордостью демонстрировали Иерофан и его младшая сестра Офелия.

Я же была занята на бесконечных переговорах с Советом эмиров. Снова и снова я рассказывала свою историю, упуская личные подробности. Правители Оазиса желали знать все о разрушителе. Я поведала то, что смогла, и выдвинула условия, после которых Совет взял паузу на обдумывание.

Эта пауза затянулась. Иерофан звал поплавать в подземном озере или покататься на выведенных птицах – рухах, но я отказалась. Мне было о чем подумать. Оазис подарил передышку, короткую безопасность и отдых. Я была за них благодарна, и в то же время… я злилась на это бездействие. Сражение, плен, выживание в песках – все это прогоняло мысли об Августе, а сейчас я осталась с ними наедине. И эти мысли изводили меня. А более всего то, что рассказала Латиза. Ее слова жгли мой разум, я пыталась забыть их, уже не понимая, что на самом деле чувствую. Горечь? Злость? Страх?

«Мы отказались от Возвышения – как тогда назывался ритуал по нескольким причинам. Про моральные аспекты, неприемлемые для нашего общества, я уже упоминала. Но есть еще один фактор. Ритуал кровавого котла безвозвратно меняет разум, тело и Дух. Человек, прошедший Возвышение, в буквальном смысле умирает и рождается заново. Старые связи рвутся, создается нечто новое. Но в котле остается не только кровь, там тонет прошлая личность Совершенного. Его привязанности, чувства, эмоции. Совершенный теряет их, они отмирают и осыпаются, подобно листьям дерева перед долгой зимой. Разум Совершенного становится ясным и четким, тело – сильным и выносливым, преумножаются таланты и способности. А чувства стираются и исчезают. Сначала это кажется незаметным, но со временем Совершенные осознают, что больше не любят тех, кого любили раньше. Что больше они никого не любят. Их жизнью становится только расчет и логика, бесчувственное существование, растянутое на долгие десятилетия».

Я обхватила себя руками, ощутив озноб, хотя горячее солнце Оазиса по-прежнему согревало кожу. Неужели именно это случилось со всем Пантеоном? Они стали бесчувственными машинами, равнодушными и отстраненными? Я вспомнила чету Бенгт – Луизу и Вилли. Их холодные лица и пустые взгляды. А ведь до Возвышения эти двое не могли насмотреться друг на друга! Выходит, в этом причина ухода Аманды? Однажды она поняла, что муж и дочь, которых она когда-то так любила, теперь лишь раздражают? Мешают ее карьере и высоким целям?

Как-то отец обронил, что нынешняя госпожа архиепископ – не та женщина, которую он любил. И вероятно, это была правда.

Да и сама Аманда во время ритуала упоминала что-то подобное. Что я изменюсь, что меня перестанут волновать глупые и ненужные чувства.

Я до боли сжала кулаки. Неужели это случилось? Я не могла понять, что чувствую. Несомненно, я стала иной. Но вот какой? И что сейчас я ощущаю, глядя на тонкое серебро, украшающее мой палец? Вспоминая того, кто стоял среди блуждающих вихрей, кто сам призвал их?

Сжав голову, я застонала в голос. И обрадовалась, когда позади раздался голос черноглазой девушки.

– Госпожа Кассандра, Совет эмиров готов дать ответ. Они ожидают вас.

Я кивнула. Значит, сейчас решится наша судьба.

Солнцеглазые в полном составе ожидали меня в новом монументальном зале. Здесь не было Иерофана и других синих мантий, молодые эмиры пока не вошли в совет. Когда я приблизилась, на меня уставились сияющие и торжественные золотые глаза.

– Не будем более тянуть, время и так уходит слишком быстро. – Исхан посмотрел на свою жену, и та ободряюще кивнула. Правитель снова обернулся ко мне. – Мы принимаем твои условия, Кассандра. Мы дадим тебе то, что ты просишь. И все же… нам нужны гарантии.