Марина Суржевская – Эхо Равилона (страница 45)

Новая волна страха и ярости накатила агонией. От постоянных мыслей у Зои болела голова, сознание путалось. Порой ей казалось, что за плечом кто-то стоит, но стоило обернуться и взгляд выхватывал лишь пустоту. А голову наполняла новая удушливая волна, в которой смешались злые эмоции. И почему-то казалось, что есть лишь один выход. Странный, но он поможет… поможет!

Зоя не помнила, как оказалась в этой части дворца.

Все деструкты жили в центральных комнатах, заняв жилые апартаменты, там, где стояли кровати и шкафы. Почему Зоя пришла сюда, в заброшенное и пыльное место, где не было света и тепла?

Девушка оглядела заваленные хламом столы, какую-то утварь и склянки, книги, пустые полки… Библиотека? Кабинет?

Как она нашла эту комнату?

Игла не знала.

Ее шатало, виски простреливало болью.

За покрывалом золотился край рамы.

Дрожа, Игла дернула ткань, та сползла, обнажая зеркальную глубину. И лицо, ненавистное лицо, обезображенное шрамами! В голове вновь застучали мысли: чудовище… виноват… наказать… наказать… Справедливость!

Зоя закричала, не в силах выдержать эту муку. А потом ударила кулаком, и зеркало брызнуло острыми осколками. Ярость, боль, ненависть и любовь – все смешалось и вспыхнуло невыносимым, губительным пожаром, почти лишив девушку сознания.

***

Дамир дождался, пока Зоя уйдет.

От Иглы – сумасшедшей сестренки разрушителя, – он старался держаться подальше, не зная, чего от нее ждать. Норингтон притаился в тенях, слушая звуки погрома и болезненные выкрики. Когда Зоя вышла, он вжался в сумрак, но девушка миновала его, шатаясь, и кажется, плохо понимая, где она находится и что делает.

Дамир посмотрел ей вслед почти с сочувствием.

Он бы не хотел стать жертвой Аманды и ее демонического консорта.

Даже в Кастеле побаивались способностей архиепископа, говорили, что Аманда с ее силой скоро сменит на посту самого кардинала Иваза Фамона, который правил Святой Инквизицией едва ли не дольше, чем сам Константин – империей. Болтали, что именно кардинал обучал Аманду, передав ей не только тайные знания, но и запрещенные методы и практики.

Что ж, глядя на то, что демонический консорт сотворил с Зоей, Дамир в это вполне верил.

Впрочем, воздействовать подобным образом на человека с нейропанелью, а тем более – на эмиссара инквизиции, невозможно. По крайней мере Норингтон на это надеялся.

Выждав положенное время, он толкнул дверь и всмотрелся в хаос, учинённый Иглой. Остатки Темного Эха, которое она сотворила своими эмоциями, кольнули виски острой болью. Чувства, тем более столь сильные, всегда оставляют следы. Чувства и желания, мысли и слова, действия и эмоции. Все они остаются в пространстве, создавая Темное Эхо. К счастью для людей, Эхо малоподвижно и со временем рассеивается. Конечно, если кто-то, например, Дамир Норингтон не поместит его в особую ловушку, которая сохранит убийственную силу и разрушительную мощь.

Надев перчатки, Дамир осторожно захлопнул матовый черный футляр, стоящий в центре комнаты, и подцепил испачканный кровью девушки осколок зеркала. Его он осторожно обернул пленкой и тоже спрятал. Норингтон шкурой ощущал опасность, кажется, он прокололся и проклятый Август все-таки заподозрил неладное. Надо торопиться! Инквизитор позволил себе злую улыбку.

Осталось совсем немного.

Главные ингредиенты для изготовления «Проклятия крови» готовы.

Глава 19. Апогей

Глава 19. Апогей

Спустя два дня я стояла на террасе третьего, самого высокого яруса, рассматривая город. Величественные здания, сады и мосты через канал, ступени, статуи и фонтаны, вдали – кольцо великой Белой стены, отделяющей от пустыни. Перевела взгляд в небо и прищурилась. А еще – солнце. Незаходящее, ослепительное, безжалостное. Вечное. Всего несколько дней в Оазисе, а я уже ощутила его силу и жестокость.

На улицах города было удивительно мало людей. И теперь я знаю – почему. Иерофан говорил, что за годы под контуром население сократилось почти втрое. Спасенный город все равно умирал, медленно, но неотвратимо. Настанет день, и не родится новый солнцеглазый, а теми, кто уже живет, завладеет солнечное безумие. И это значит – не будет тех, кто способен снова и снова загружать безопасные девять часов тридцать восемь минут. Контур разрушится, и Оазис исчезнет, останется только Мертвый Город, заполненный чудовищами и деструктами. Вырванные у Вечности жизни вернутся в небытие, а Равилон утонет в черных песках, населенных тварями. И это случится совсем скоро.

Единственная надежда Оазиса и солнцеглазых – человек, похожий на того, кто создал алую звезду. Эзру Кросмана здесь называют фатиш – владеющий силой живой скверны. Вот такой человек необходим Оазису. Солнцеглазые совершили множество открытий, соединяя души и скверну, но так и не смогли добиться нужного результата. Возможно, они сумели бы найти новый способ, но время неумолимо. Время и солнечное безумие, поражающие жителей с пугающей скоростью. Первые признаки болезни проявляются после двадцати одного имперского года. Сначала человек просто ощущает дискомфорт и усталость, не желает покидать стены и выходить на улицу. Потом развивается светобоязнь, каждый луч ослепляет и пугает. Ну а после начинаются солнечные ожоги, ужас и безумие.

«Проклятие поражает даже лучших из нас», – сказала Латиза, показывая мне галерею с портретами солнцеглазых. Взгляд женщины застыл на знакомом мне лице, и я заметила горечь, которую врачевательница не смогла сдержать. С холста улыбался статный красивый мужчина. Я видела его уже с погасшими глазами: один черный, как и ночь, которую он выбрал, второй – белый, как луна вечной тьмы. В Оазисе Мадрифу пророчили статус правителя, он был сильнейшим из солнцеглазых. Смелый, благородный, неутомимый. Но безумие не пощадило и его.

– У нас почти не осталось времени, – проговорила стоящая рядом Латиза. – Раньше солнечное безумие развивалось годами, даже десятилетиями. Сейчас хватает года, чтобы окончательно сойти с ума. Оазис обречен. Если мы не найдем повелителя скверны. Нам нужен Звездодарующий, без него все мы погибнем.

Солнцеглазая отвернулась от портрета, и я заметила, как она морщится, попадая в лучи света.

– Так жители называют бога, способного избавить от солнечной болезни и спасти город от надвигающейся катастрофы.

– Жители Оазиса знают об опасности?

– Это невозможно скрыть. Все чувствуют дыхание вечности.

– Но с чего вы взяли, что Звездодарующий… то есть разрушитель вам поможет?

– Разрушитель – это живая антиматерия, способная изменять мир. И наш единственный шанс.

– Эзра Кросман тоже был разрушителем, но погубил Равилон.

Женщина глянула на меня искоса, словно решая, что-то прикидывая. Ее темные брови сошлись на переносице, выдавая сомнения.

– Иерофан говорил с тобой? Рассказал, что солнцеглазые потомки хранят воспоминания прошлого? Память своих предков?

Я кивнула, не понимая, к чему Латиза ведет.

– Что ж… тогда я скажу тебе, Кассандра. – Женщина сделала еще несколько шагов и остановилась у нового портрета. Он висел в темной нише, в стороне от других, словно не нашел места в ряду блистательных солнцеглазых. Из рамы смотрел улыбающийся мужчина лет тридцати. Простое, но привлекательное лицо, темные глаза и аккуратная бородка. Незнакомец был в черных брюках, рубашке и пиджаке. Внешность не выдающаяся, но располагающая. За плечом мужчины вполоборота застыла молодая женщина в легком платье, а на коленях сидели две улыбающиеся и очень похожие девочки лет шести.

– Ты уже знаешь, что ученые Оазиса сумели сохранить большую часть Равилона, – глядя на портрет, произнесла Латиза. – Снова и снова запуская день из прошлого, они сберегли население погибшего города. Но эпицентр сохранить не удалось. Место, где возник смертельный протуберанец, не смогло переместиться под защитный контур. Темное Эхо того дня все еще гуляет по мертвым пескам, снова и снова сжигая Равилон. Люди, оказавшиеся в тот день рядом с Эзрой Кросманом, погибли. Человек, ставший пристанищем живой скверны, не справился с ее силой и обезумел. Он сжег всех, кого любил. Они пылали живыми кострами, а он смеялся, глядя как обугливаются тела его жены и дочерей. Их было двое, девочки – близнецы, рожденные с разницей в десять минут. Старшую звали Аифа. Это значит долгожданное дитя. Сгорая, она так сильно кричала, что утратила голос раньше, чем умерла. Младшую… младшую звали Латиза. Драгоценный дар. – Женщина дрогнула, и тень давней трагедии омрачила ее красивое лицо. Все еще всматриваясь в образы нарисованных людей, она отогнула край закрытого белого платья, и я увидела рубцы и шрамы.

– Вы – Латиза Кросман, – тихо сказала я, и она кивнула.

– Фаллах – фамилия моей матери. Я все еще помню ту боль, – после паузы продолжила она. – Ужасающую боль сгорающей кожи и разрываемых огнем мышц. Описать ее невозможно. Но еще я помню боль душевную. Непонимание и обиду. Ведь отец любил нас. Любил больше жизни, но смеялся, глядя как мы горим в сотворенном им пламени.

– Как вам удалось спастись?

– Друг отца каким-то чудом сумел погасить на мне пламя и вытащить – уже потерявшую сознание. К сожалению, моей сестре так не повезло. Потом было долгое восстановление в подземных пещерах. На мое счастье, там оказались лучшие врачи Равилона и лаборатории со всем необходимых. Можно сказать, я пропустила почти всю историю возникновения Оазиса, проводя свои дни в лечебнице. Память маленькой девочки благоразумно стерла тот жуткий день. Я росла, а ученые искали путь спасения. Им удалось, и горстка выживших вышла на поверхность в возрожденном Оазисе. – Латиза нахмурилась, вспоминая. – Но мы уже не были прежними. Мы все изменились. Ученые проводили бесчисленные эксперименты, желая укрепить наши тела и сердцевину, делали все, чтобы дать уцелевшим новую жизнь. Под действием этих изменений, а еще скверны, мы стали солнцеглазыми. Я тоже изменилась. И однажды ко мне вернулись воспоминания. Мои собственные, те, что я утратила от невыносимой боли. И… воспоминания моего отца. В тот день он на миг очнулся и осознал, что натворил. Я вспомнила муку и ужас, которые его охватили. В эту минуту Эзра остановил огонь и попытался исправить содеянное. Увы, его жена и старшая дочь уже погибли, а вот я…