Марина Суржевская – Эхо Равилона (страница 33)
Дамир склонил голову, слушая. Проклятие – это яд с сильным и разрушительным Темным Эхом, тот, что проникнет в самую суть Августа. Тот, что замешен на крови близкого человека, кровника. Такая отрава, напитанная эмоциями боли и злобы кого-то родного, подействует даже на живую скверну. «Проклятие крови» не оставляет шансов.
И оно даст инквизиции время, чтобы применить Кару Вечности. Другого пути у них нет.
«Как изготовить “Проклятие крови”?»
Аманда выдала быстрый ответ:
«Я подготовлю основу для Проклятия. Ты завершишь и дашь яд разрушителю».
Норингтон снова кивнул, забыв, что женщина его не видит.
«Я это сделаю».
Ответа не последовало, да Норингтон его уже и не ждал. Отдернув рясу, ставшую его новым мундиром, он покинул комнату.
Этажом ниже Аманда села на ненавистный железный стул и задумалась. Появление Норингтона вызвало в архиепископе противоречивые эмоции. Радость, что парень жив и готов выполнить свой долг. Но в то же время…
Аманда нахмурилась, пытаясь разобраться в своих чувствах. Странных и непонятных чувствах, которые обуревали ее последние дни. Что-то происходило. Что-то менялось, и не только в самой Аманде. И эти изменения пугали до дрожи, так несвойственной миротворцу и прославленному инквизитору империи.
На днях, гуляя фантомом по дворцу, архиепископ увидела нечто странное. Заглянув в комнату, где сбились у камина несколько деструктов, она уже хотела уйти, но кое-что привлекло ее внимание. Финариум, тот, что пришел во дворец первым. Жуткое, потерявшее человеческий облик существо в лохмотьях, тело, покрытое язвами, превратившееся в одну сплошную рану. Аманда с первого взгляда определила срок, оставшийся у человека, который уже даже не мог назвать свое имя. Несколько часов, не более. Последняя стадия дестуктизма, практически полное разрушение Духа, постоянная боль и безумие, уже поглотившие разум.
Но спустя время этот человек все еще был жив. И не просто жив! Он стоял у камина, чистый, аккуратно причесанный светловолосый бородач-северянин. Василий Крейн – так его звали. И с каждым днем этот человек чувствовал себя все лучше. Расправилась спина и широкие плечи, затянулись жуткие раны, и сам Василий вовсю улыбался, демонстрируя окружающим полосы рубцов. Под грязным рваньем, в котором он явился, скрывался настоявший русобородый здоровяк.
Василий Крейн, пришедший умирать, все еще был жив. Более того, он исцелялся.
Но это было невозможно. Разрушение Духа – души, как говорят обыватели, это всегда приговор. Со временем разрыв лишь увеличивается и ведет к разрушению тела и разума, ведь три составляющие человека связаны в единое целое. Василий не мог исцелиться. И Аманда уверенно причислила бы подобное к непонятному выверту дестуктизма, если бы случай оказался единичным. Но нет. В этой же гостиной сестры Лика и Ветлана, становящиеся прозрачными от малейшей эмоции, сообщили, что уже несколько дней пребывают во плоти. Беззубая лысая старуха, которой на самом деле исполнилось всего девятнадцать лет, продемонстрировала отросший на макушке пучок волос, а молчаливый паренек, чье тело регулярно обрастало жуткими иглами, обрадовал, что они пропали.
Архиепископ вернула фантом в тело и принялась нервно измерять шагами свою комнату. Она не знала, что думать. И это был редкий случай в ее жизни. Аманда нервничала. Если бы она не видела все своими глазами… но она видела. Всех этих людей, всех этих деструктов, которые пришли во дворец умирать. И остались живы. Не только живы! Кажется, присутствие Августа меняло их. Причем не тела – затянувшиеся раны лишь следствие, а истинная причина – разрыв линий силы. Но повреждение Духа неизлечимо! Уж кто-кто, а ее святейшество знала это совершенно точно. Есть лишь один путь – Возвышение, но конечно, пройти его могли лишь избранные.
Многочисленные лекарства, которыми пичкали деструктов, лишь отдаляли неизбежное и приглушали боль.
Тогда что происходит в этом чертовом дворце?
Почему обреченные вдруг начали выздоравливать?!
А ведь такие необъяснимые случаи происходили и раньше. Но инквизиция всегда отметала их, как досадные случайности.
И было еще кое-что. Перед нападением на дворец архиепископ получила отчет о яме скверны в восточном экзархате, в которой поселились серые цапли. Птицы считались живым индикатором скверны, они лучше людей понимали, что зараженные места лучше облетать стороной. И вот свили гнезда на колесе старой обгоревшей водяной мельницы.
Да, порой ямы скверны очищались сами собой, словно сама земля силилась затянуть рану на своем измученном теле. Но увы, происходило это слишком редко и всегда требовало огромного количества лет.
Яма в восточном экзархате считалась довольно свежей и по всем признакам должна была сохранять свою губительную силу еще несколько десятилетий. Но скверна исчезла. И это была та самая яма скверны – бывшая яма, возле которой поймали Августа и Кассандру.
Аманду, уже давно утратившую веру даже в Истиннодуха, охватил суеверный ужас и неподдающаяся логике надежда. Они сплелись внутри женщины в столь тугой комок, что он застрял в горле, не позволяя дышать.
Что, если она, все они – ошибаются?
Что если разрушитель – это нечто… иное? Всегда был… Или случаи с деструктами – лишь еще одна необъяснимая случайность?
Архиепископ святой инквизиции никогда в жизни не ощущала себя настолько растерянной.
Глава 14. Арена
Глава 14. Арена
Я ослепла? Моргая, приподнялась на локте. Нет… просто пылающее небо Оазиса сменилось ночной тьмой Мёртвого Города. Я лежала на руинах хранилища, подо мной осыпался черный песок. В лопатки упирался острый камень – я рухнула прямо на него.
Но все же это лучше, чем стать добычей жуткого монстра из эгрегора. Несколько оскаленных морд все еще стояли перед моими глазами. Если этот эгрегор – малый, то что за нечисть может выползти из большого?
Я содрогнулась.
Звезды заслонила тень.
– Ты принесла его? Принесла?
Мадриф, словно истинный безумец, принялся трясти меня и ощупывать, пытаясь найти свой клад. Я отбросила его руки и пошатываясь, встала.
– Не получилось. Там был страж. Иерофан.
– Что? —Лицо пустынника стало таким яростным, что я отступила и, выхватив атмэ, наставила на мужчину. На его пальце блеснул ярким бликом тяжелый перстень, и в ладони возник посох. Так-так… Я с интересом присмотрелась к мужским рукам: перстней и колец на них было множество. Но кажется, мне нужен лишь один…
– Не приближайся, – уронила я. Некоторое время мы мерялись взглядами, потом пустынник отступил, но не успокоился. В ярости пнул черный песок, описал посохом полукруг – и в развалины ударил золотой луч. Камни вскипели и брызнули осколками. Стена, выдержавшая груз времени, но не силу посоха, накренилась и рухнула. Еще несколько зданий обрушилось, а черный бархан поменял местоположение прежде, чем Мадриф успокоился.
Некоторое время он стоял ко мне спиной, тяжело дыша.
Россыпь оранжевых искр скверны вспыхнули у его ног. К моему удивлению и вопреки логике – втянулись в посох, словно вода в иссушенную почву. Песок расцвел ломаными оранжевыми линиями, эпицентром которых стал мужчина. Это длилось несколько мгновений, пока не исчезло, а Равилон не стал прежним – мертвым городом.
Любопытно.
– Ничего. Ты попытаешься снова. – Мадриф обернулся, смуглое лицо со шрамами и белесым глазом словно постарело. – Врата возле хранилища откроются опять. Через месяц. Ты снова войдешь в Оазис и заберёшь эгрегор.
Месяц? Да он с ума сошел!
– Зачем тебе эта штука?
Пустынник сжал зубы, не отвечая. Но я успела кое-что рассмотреть: посохи Иерофана и Мадрифа были похожи. В основе – черное дерево, золотые оплетки. А вот детали разные: у стража Оазиса навершие инкрустировано белой костью, в которой виден серый овал. И что-то подсказывает, это тоже эгрегор. А вот у пустынника – наконечник из металла, и внутри пустой. Выходит, я была права, считая посох оружием! Но удивительным открытием стало то, что питается он от двух сил – живой и мертвой. Скверной и эгрегорами. То есть – душами. Принцип чем-то схож с ритуалом Возвышения, ведь для создания Совершенных Пантеон тоже использует два главных ингредиента…
– Страж из Оазиса знает тебя, – бросила я, внимательно глядя в лицо мужчины. – Его зовут Иерофан. И он сказал, что ты безумен.
– Это он сошел с ума, раз не видит очевидного! – оскалился пустынник. Имя явно лишило его душевного спокойствия.
– Он утверждает: ты желаешь уничтожить Оазис. Но он тебе не позволит.
Мадриф моргнул. А потом откинул голову и расхохотался.
– Глупый мальчишка, – пробормотал он. – Глупый щенок, который ничего не понимает. Как он выглядел?
– Иерофан? – пожала я плечами. – Выше меня, но худой. В синей мантии и с росписью на лице. А глаза золотые.
– Значит, уже принял сан. – Пустынник смотрел сквозь меня, словно видел в черных песках что-то, доступное лишь ему. – Значит, ему уже больше двадцати… Я сбился со счета дней… Иерофан скоро тоже ощутит это. И поймет меня.
– Что – это?
– Безумие.
– Значит, ты все-таки безумен?
– Как и все в Мертвом Городе. Достань мне эгрегор и я подумаю…
Достать шкатулку? Ждать еще целый месяц до открытия нового Темного Эха в нужном месте, проводя дни среди томных красавиц и душных шелков? Я свихнусь прежде, чем этот месяц завершится!