Марина Рогольская – Пока горит свет (страница 9)

— Звать будут, — сказала бабушка наконец. — Ночь всегда зовёт. И те, кто в ней остался, — тоже. Им одиноко. Но ты запомни: их дорога — не твоя. На чужую тропу не ступай.

Лёша сглотнул.

— А если я заблужусь?

— Не заблудишься, — сказала бабушка. — Ты упрямый. И дом у тебя крепкий. Теперь ещё и межевик свой будет.

Она положила обе ладони ему на голову.

Лёша даже дышать перестал.

Голос у бабушки стал совсем тихим, но от этого ещё более крепким, как если бы слова говорили не только её губы, но и сам дом, и сад, и старая земля под ними.

— Благословляю тебя на Первый сон, Алёша. Не пугаться раньше времени. Не зазнаваться. И не забывать, куда возвращаться. Ночи не бояться, но и не лезть к ней обниматься. И глаза свои — эти, — она тронула его веки, — и тот, внутренний, — держать открытыми.

Где-то на чердаке тихо скрипнула доска.

Лёша вздрогнул, но не отстранился.

— Спасибо, — прошептал он.

Бабушка убрала руки, и сразу снова стала просто бабушкой. Только теперь Лёша знал, что это «просто» ничего не значит. За её словами стояло что-то старое и прочное, как камень в фундаменте.

Он сидел рядом с ней, держа на коленях спящего Персика.

Тень от дома лежала у их ног тёмной полосой. На миг Лёше почудилось, что она дрогнула и потянулась к нему, как живая. Но в ту же секунду с крыши сорвалась капля талой воды, ударилась о доску, и тень снова стала просто тенью.

Из кухни доносился мамин смех. Во дворе говорил папа. Где-то звякнул колокольчик на калитке. Персик дышал часто и горячо, иногда чуть дёргая лапкой во сне.

Страшно ли было Лёше теперь?

Да.

Но теперь страх стоял не один.

Рядом с ним были бабушкины ладони, белая часовня Поворота и рыжий котёнок-межевик.

Он осторожно провёл пальцем по тёплой спине Персика и совсем тихо, так, что услышал только сам себя, сказал:

— Я вернусь.

Бабушка ничего не спросила. Только положила руку ему на щёку и погладила, как гладят перед дорогой.

Солнце клонилось к вечеру. Во дворе было светло и мирно.

Но Лёша уже понимал: тьма никуда не ушла.

Она просто отступила на шаг.

Глава четвёртая. Лента

Уезжали они позже, чем собирались.

День ещё держался, но уже заметно клонился к вечеру; солнце опустилось ниже, и свет стал гуще, темнее, словно в нём примешали золы. Во дворе у бабушки всё было по-прежнему тихо и мирно — капала с крыши вода, пахло сырым деревом, в дальнем конце сада чернели голые ветви, — только эта мирность теперь казалась тонкой, как лёд на весенней луже.

Бабушка стояла на крыльце, опираясь на палку, и смотрела не то на них, не то поверх них, в небо над дорогой.

— Засиделись, — сказала мама, оправляя шарф. — Думала, раньше выедем.

Бабушка ничего на это не ответила. Только подошла к машине, нагнулась к открытому окну и тихо, но твёрдо сказала Лёше:

— Не дремать в дороге.

Он кивнул сразу, хотя внутри у него всё неприятно сжалось.

Персик ехал с ними в старой картонной коробке, которую бабушка выстелила полотенцем. Коробку поставили рядом с Лёшей, на сиденье. Сначала котёнок возился, шуршал, царапал край, потом свернулся в рыжий комок и затих. Иногда из коробки слышалось тонкое, почти птичье посапывание.

Когда машина тронулась, бабушка перекрестила их вслед.

Колокольчик на калитке звякнул один раз — слабо, как будто издалека.

Лёша обернулся. Дом стоял на своём месте — красный, крепкий, спокойный. В его тёмных окнах уже начинал собираться вечер. Ему вдруг очень не захотелось уезжать. Там, во дворе, страх был приручён, как собака, лежащая у крыльца: никуда не делся, но знал своё место. А дорога снова размыкала всё вокруг, делала мир длинным и пустым.

Он смотрел назад, пока дом не скрылся за поворотом.

Тогда мама повернулась с переднего сиденья:

— Не уснёшь?

— Нет, — сказал он.

— Если начнёт клонить, скажи сразу.

— Угу.

Папа прибавил скорость. Машина мягко качнулась и вышла на дорогу между полями.

Сначала ехали молча. Свет за окном редел. Поля, ещё голые, тянулись по обе стороны серыми полосами; кое-где в низинах лежал старый снег, грязный, зернистый. Лес на дальнем краю казался сплошной тёмной стеной. Небо над ним уже меняло цвет — сверху ещё бледно-голубое, у самой земли оно медленно наливалось фиолетовым.

Лёша достал телефон.

Экран вспыхнул в ладонях холодным светом, и от этого внутри стало немного спокойнее. Будто он открыл маленькое окошко в другой, понятный мир — где всё можно листнуть вниз, приблизить, закрыть, если не нравится. Он вставил наушник в одно ухо, второй оставил свободным, чтобы слышать маму с папой и коробку с Персиком.

Сначала он открыл карту.

Синяя нить дороги тянулась вперёд, к городу. Под ней светились цифры: 2 часа 14 минут.

Лёша посмотрел на них так, словно от одного взгляда они могли стать меньше.

Потом открыл переписку с Серёгой.

Серёга написал ещё сорок минут назад:

«Ну что, благословили тебя?»

Лёша не ответил тогда — сидел на скамье у бабушки, держал Персика, слушал старые слова. Теперь он помедлил и напечатал:

«Едем назад.»

Почти сразу появились три прыгающие точки.

«Ну?»

Лёша посмотрел в темнеющее окно и написал:

«Ну.»

Серёга прислал сердитый смайлик, потом ещё одно сообщение:

«И что сказала?

Лёша долго смотрел на экран. Он не знал, как передать обычными буквами то, что случилось там, под стеной дома, в тихой полосе тени. «Благословляю тебя на Первый сон». «Ночи не бояться, но и не лезть к ней обниматься». «Дом помнить». Такие слова плохо ложились в переписку. В телефоне они казались меньше, чем были на самом деле.

Он набрал:

«Чтобы домой вернулся.»

Серёга прочитал не сразу. Потом ответил: