Марина Рогольская – Пока горит свет (страница 8)

Мама посмотрела на котёнка, потом на Лёшу — и улыбнулась так, словно давно ждала этой минуты. Папа сделал вид, что думает, но не выдержал и махнул рукой:

— Можно. Только смотреть за ним будешь сам.

— Буду, — выдохнул Лёша.

И тут его прорвало.

Слёзы пошли сами, горячие, быстрые. Он уткнулся в папину грудь, прижимая к себе котёнка, а тот, ничуть не смутившись, полез ему на плечо и принялся грызть край уха.

Кто-то засмеялся. Мама присела рядом, взяла Лёшу за руку. Папа обнял его крепче. И Лёша плакал — не от обиды и не от стыда, а от того, что страх, копившийся в нём всю неделю, вдруг нашёл выход.

Когда он наконец поднял голову, глаза всё ещё жгло, зато дышать стало легче.

— Имя придумал? — спросила бабушка и погладила внука по голове.

Лёша посмотрел на рыжего зверька, который уже свернулся у него на руках, и ответил почти сразу:

— Персик.

— Персик, значит, — кивнула бабушка. — Ладно. Хорошее имя.

Она помолчала и добавила уже другим голосом — медленным, старым:

— В доме обязательно должна быть живина.

— Кто? — не понял Лёша.

— Живина. Любая живая тварь, что при доме остаётся. Кошка, собака, хоть птица под крышей. Пока при доме живина есть, душа его не блудит.

В комнате стало тише.

Даже Максим перестал улыбаться.

— Если человеку далеко уходить приходится, — продолжала бабушка, — хоть по земле, хоть во сне, живина за него тропку домой топчет. Чтобы помнил, куда возвращаться.

Лёша невольно прижал котёнка крепче.

— Значит, Персик будет мне дорогу показывать?

— А как же. Кошки — народ межевой. Межевики. Они по самой границе ходят, где один мир кончается, а другой ещё только начинается.

Слово это легло в память сразу.

Межевики.

Рыжий котёнок тихо заурчал, словно подтверждая её слова.

***

Позже двор немного притих.

Мама с тётей Олей убирали со стола. Папа ушёл смотреть мопед. Максим крутился рядом с ним. Бабушка вышла на старую скамью у стены дома, туда, где ещё держалась тень. Под крышей висели клочки снега, и с них медленно падала талая вода.

Лёша сидел на ступеньках с Персиком на руках.

Солнце уже перебралось на эту сторону двора, и по доскам ползли узкие золотые полосы. Котёнок, пригревшись, уснул у него на коленях.

— Иди ко мне, — позвала бабушка.

Лёша сел рядом.

Несколько мгновений она просто смотрела на его рукав. На голубую девятку.

— Дошёл, значит, — сказала она наконец. — Теперь всё по-настоящему.

— Это просто нашивка, — пробормотал Лёша.

— Нашивка — да. А время — нет.

Он промолчал.

— Боишься? — спросила бабушка.

И от того, как прямо она это сказала, соврать не получилось.

— Не знаю, — ответил он честно.

Это и правда было не совсем страхом. Иногда ему хотелось спрятаться под одеяло и не вылезать. Иногда — наоборот, злило, что Первый сон всё не приходит, словно обошёл его стороной. Иногда — хотелось просто перестать думать.

Бабушка кивнула.

— И хорошо. Не знать — честнее, чем храбриться.

Она смотрела поверх забора, туда, где за деревней темнела полоска леса.

— Раньше про Первый сон иначе говорили, — сказала она спустя время. — Не как теперь. Не бедой его звали. Благословением. Переходом.

От этого слова у Лёши по спине прошёл холодок.

— Но ведь некоторые не возвращаются, — тихо сказал он.

Бабушка не стала спорить.

— Бывает, — ответила она. — Раньше говорили: ночь забрала. Теперь говорят: не проснулся. Слова меняются, а суть — нет.

Её рука легла ему на плечо — тёплая, тяжёлая.

— Только запомни одно. Первый сон — это не одна только жуть. Это ещё и зрение.

— Какое зрение?

Она коснулась пальцами его века.

— Не это. Другое. Внутреннее. То, которым видят дорогу, когда вокруг темно.

Мальчик замер.

Он сразу представил глаз, спрятанный где-то глубоко внутри, за лбом, — такой, который открывается только ночью.

— Мы, старики, — продолжала бабушка, — уже мало что видим во сне. А вам, детям, ночь сперва открывается. Показывает себя. Не только страшную — живую тоже. Глубокую. Красивую.

— Красивую? — переспросил он недоверчиво.

— У страха голос громче, — сказала бабушка. — Вот его все и помнят. А красота тихая.

Она постучала ему пальцами по груди.

— Дом свой надо помнить не головой, не адресом. Вот тут. Здесь. Твои люди, твои огни, твоя дверь. Если сам не отпустишь, никакая тьма не сотрёт.

Лёша вспомнил свою комнату, огни на окне, кухонный стол, маму, папу. И вдруг — очень ясно — представил Персика у себя дома, свернувшегося клубком у батареи или в ногах кровати.

— А если кто-то там зовёт? — спросил он.

Он и сам не знал, откуда вырвался этот вопрос. Может, из разговоров взрослых. Может, из тех чёрных лент, что он видел последнее время слишком часто.

Бабушка долго молчала.

Где-то в доме мяукнула Лея. Персик шевельнулся во сне.