Марина Рогольская – Пока горит свет (страница 7)

Лес вдоль дороги стоял ещё голый, чёрный после зимы. Меж стволами белели островки старого снега, и Лёше несколько раз чудилось, что среди них кто-то стоит — тонкий, вытянутый, светлее воздуха. Один раз ему даже показалось, что у самого края леса мелькнула фигура в длинной рубахе. Она была там всего мгновение, а потом шагнула обратно в чащу и пропала.

Лёша моргнул и сильнее прижался к стеклу.

День оставался ясным, машина шла ровно, мама сидела впереди, сжав пальцы на ремешке сумки, папа вёл, не отрывая глаз от дороги. Всё было обыкновенно. Только у Лёши по спине прошёл холодок.

Ему вдруг подумалось: а если Первый сон приходит не только ночью? Если он может ждать человека и на дороге, среди белого дня, пока тот думает, что до темноты ещё далеко?

Но он ничего не сказал.

Через какое-то время шоссе свернуло между полями, и впереди, на холме, показалась маленькая белая часовня с тёмной крышей. Солнце било по её стенам так, что они светились.

— Часовня Поворота, — сказал папа. — Твоя бабушка говорит: кто мимо неё едет, тот дорогу домой не потеряет.

Мама вздохнула, но уже без упрёка.

А Лёша долго смотрел на белую часовню, пока она не осталась позади. Ему подумалось, что, если в ночи и правда есть дороги, где-то на них тоже должны стоять свои часовни — только невидимые для дневных глаз.

***

Когда они свернули с трассы, мир сразу стал тише.

Дорога сузилась. По обочинам пошли низкие дома, голые сады, кривые заборы, колодцы, сараи. Здесь всё выглядело так, словно зима ещё не ушла до конца, а весна только примерялась к земле. На крышах кое-где держался снег. Из чёрной почвы торчали сухие прошлогодние стебли. Но в воздухе уже было что-то живое, влажное, терпеливое.

Бабушкина деревня лежала в низине между двумя полосами леса.

Её дом Лёша узнал сразу, ещё до того, как машина подъехала к воротам: старый красный кирпич, тёмные швы, высокий чердак со слуховыми окошками, высохший плющ на стене. Дом стоял спокойно и прямо, как человек, который давно пережил многое и теперь просто смотрит.

На калитке висел маленький колокольчик. Он еле слышно звякнул, хотя ветра почти не было.

— Приехали, — сказал папа.

Прежде чем на крыльце показались люди, из дома выскочила собака — крупная, рыжеватая, тяжёлая в движениях. Она тявкнула, сбежала по ступенькам и подбежала к Лёше. Обнюхала ботинки, потом замерла у рукава с девяткой. Ноздри у неё дрогнули. Только после этого собака фыркнула, махнула хвостом и позволила погладить себя.

— Рада, уймись, — крикнули из дома.

На крыльцо вышла бабушка.

Невысокая, в тёмном платье и жилете, с платком на затылке, она опиралась на палку, но стояла крепко. Серые глаза под выгоревшими бровями смотрели так внимательно, словно видели не только Лёшу, но и то, что шло рядом с ним всю эту неделю.

Позади неё стояли папина сестра тётя Оля и Максим, Лёшин двоюродный брат.

— С днём рождения, соколик, — сказала бабушка и крепко обняла его. От неё пахло печкой, сухими травами и дымом.

Потом она чуть отстранилась и, не сводя с него глаз, тихо добавила:

— Ничего. До вечера успеем.

Лёша не спросил, что именно успеют. Он и так понял.

***

В доме было тепло, чуть сумрачно и спокойно. На веранде пахло сыроватым деревом и собакой, а дальше — едой, чаем, старым домом. На подоконниках зеленели цветы, в дальнем углу поскрипывали часы.

Дальше всё пошло быстро, без лишней суеты: обнялись, сняли куртки, поставили на стол привезённый пирог.

Тётя Оля вынесла сладости, но Лёша почти не смотрел на них. Больше всего его обрадовала коробка, которую протянул Максим, — старый металлический конструктор, немного потёртый по краям.

— Мой, — сказал Максим. — Теперь твой.

— Правда?

— Ага.

В этой коробке было что-то особенно хорошее — не новое, не празднично-нарядное, а настоящее, с памятью чужих рук.

Лёша провёл пальцами по шершавому картону и тихо сказал:

— Спасибо.

Максим только кивнул, как старший.

После чая взрослые вышли во двор, а Максим незаметно толкнул Лёшу локтем:

— Пойдём. Покажу кое-что.

Они ушли в сарай под старой яблоней.

Внутри было тепло, пыльно и темновато. Сквозь узкие оконца падали полосы света, и в них плавали золотистые пылинки. У стены стояли инструменты, жестяные банки, старые колёса, а в углу — наполовину разобранный мопед, главная гордость Максима.

Он рассказывал о нём вполголоса, с такой серьёзностью, словно это был не мопед, а живое существо, которое однажды проснётся. Лёша слушал, держал какие-то детали, пачкал пальцы в чёрной смазке — и впервые за долгое время чувствовал, что дышит ровнее.

Но даже здесь тьма не ушла совсем.

Когда он на секунду посмотрел в дальний угол сарая, ему почудилось, что за старыми ящиками стоит тонкая вытянутая тень. Он моргнул — и увидел только ремень, свисающий с гвоздя.

— Держи крепче, — сказал Максим, и наваждение рассеялось.

Они провозились там до самого обеда.

***

За столом было шумно, тепло, по-домашнему. Пахло дымом, мясом, хлебом. Солнце лежало на скатерти широкими пятнами. Взрослые вспоминали что-то старое, смеялись, спорили о пустяках.

И всё же даже в этом тепле чувствовалась скрытая осторожность. Никто не говорил о Первом сне прямо, но он сидел с ними за столом невидимым гостем. Иногда бабушка замолкала посреди фразы и смотрела на Лёшу так, словно примерялась к чему-то важному. Мама улыбалась, но слишком быстро. Папа шутил громче обычного.

После обеда бабушка позвала:

— Иди-ка ко мне, Алёша.

Она отвела его не в кухню и не в большую комнату, а в маленькую спальню в дальнем конце дома. Там всегда было чуть темнее, чем в остальных, а воздух пах тканью, молоком и чем-то новым.

У стены стоял голубой манеж. Как только они подошли, туда ловко запрыгнула бабушкина кошка Лея, и внутри зашевелились три крошечных комочка.

Котята.

Один был рыжий, почти золотой в солнечном луче. Второй — чёрно-белый. Третий — совсем чёрный, с белым пятнышком на груди.

Они кусали друг друга, пищали, путались в лапах и нападали на уши своей мамы-кошки.

— Выбирай, — сказала бабушка.

Лёша растерянно посмотрел на неё.

— Мне?

— Тебе, конечно. Я с родителями договорилась.

Рыжий котёнок, словно услышав это, оторвался от матери, шатаясь, подошёл к краю манежа и полез вверх. Лёша едва успел подхватить его, когда тот перевалился через край.

Котёнок был тёплый, лёгкий, с острыми коготками-иголками.

— Вот и всё, — довольно сказала бабушка. — Он сам выбрал.

Лёша смотрел на рыжий комочек у себя в ладонях и чувствовал, как что-то внутри, зажатое всю неделю, начинает дрожать.

Когда они вышли в большую комнату, он только и смог спросить:

— Мам… — голос у него предательски дрогнул. — Это… можно?