Марина Рогольская – Пока горит свет (страница 6)

— Пусть у тебя всё хорошо вырастет, — сказала одна из девочек, Юля, розовощёкая, с двумя тугими косами, и тут же покраснела, поняв, как это прозвучало. Класс захихикал, но не зло. Елена Павловна улыбнулась, но промолчала.

Потом Елена Павловна сказала, чтобы класс потихоньку собирался:

— На сегодня всё, можете идти домой.

Деревянные стулья заскрипели, в дверях сразу образовалась толчея.

— Лёша, останься на минутку, — добавила она.

Все вышли, только Серёга задержался в коридоре, помахал Лёше и показал жестом, что подождёт.

Елена Павловна закрыла дверь, подошла к своему столу, порылась в ящике и достала оттуда большую пористую шоколадку и уже знакомый тонкий буклет.

— Дома с мамой почитаете, — сказала она, кладя их на его парту.

Она осторожно погладила Лёшу по голове — не как ребёнка, который опять забыл сменку, а как кого-то, кому предстоит сделать то, чего она за него сделать не может, — и разрешила идти.

Лёша опустил глаза на обложку. Там был нарисован мальчик, идущий по ночной улице с фонарём в руке. Фонарь освещал только маленький круг, а за этим кругом тьма выглядела ещё плотнее, почти осязаемой. В глубине темноты угадывались какие-то размытые силуэты: то ли деревья, то ли дома, то ли чьи-то фигуры, которые отворачиваются, когда на них смотришь.

Дом в конце дороги был тёплым и светлым, окна его горели таким же янтарным светом, как сегодняшние мандариновые дольки в их классе. Но до этого дома ещё нужно было добраться.

Пока они с Серёгой шли домой, перепрыгивая через лужи и обходя самые глубокие, друг привычно что-то болтал — о том, как в субботу они обязательно обыграют Ваню в настолку, о какой-то новой компьютерной игре, о том, что в столовой сегодня опять была противная вермишель. Лёша кивал в подходящих местах, но почти не слушал. Мысли всё равно жужжали о своём.

«Главное — не останавливаться», — всплыло в голове, словно кто-то прошептал из глубины памяти. Кто это сказал? То ли папа, то ли ведущий в передаче, то ли Артём своим страшным голосом в раздевалке.

«И успеть до рассвета», — добавил другой шёпот — уже явно не из учебника и не из буклета.

Лёша сглотнул. Впервые за весь день он думал не о том, как страшно ждать, и не о том, как обидно, что ночью ему так ничего и не приснилось, а о другом: как сильно ему не хочется однажды оказаться тем, чья тень остаётся на чужой стене или чья лента чернеет на дверной ручке.

Он провёл пальцем по шершавому краю своей девятки на рукаве — нашивка царапнула кожу, как будто напомнила о себе.

И если бы сейчас он мог обратиться к тому, кто уже стал тенью — к Яше с четвёртого этажа, к тем, про кого шепчутся в старом крыле школы, — он бы, наверное, сказал только одно:

«Прости. Но я хочу домой».

Глава третья. Благословение

Лёшины планы на субботу переменились ещё в пятницу вечером.

За ужином бабушка, папина мама, сама позвонила из деревни и велела привезти к ней младшего внука.

— Завтра же, — сказала она своим суховатым, строгим голосом, от которого даже папа всегда отвечал не сразу. Девятилетие по телефону не благословляют.

После этих слов в кухне наступила тишина.

Мама опустила глаза в чашку. Папа кивнул, хотя бабушка не могла этого видеть. А Лёша сидел, держа ложку над тарелкой, и чувствовал, как внутри у него медленно поднимается что-то странное: не то тревога, не то облегчение.

Первый сон всё ещё не приходил.

Это упрямое «ещё не пришёл» висело над ним всю неделю, как низкое небо перед грозой: пока сухо, пока тихо, но где-то в глубине уже копится тяжесть. От неё было трудно читать, трудно делать уроки, трудно даже просто сидеть спокойно. Мысли всё время возвращались к одному и тому же. Иногда Лёша замечал, что долго смотрит в страницу или в тёмный угол комнаты и не помнит, о чём думал.

Наверное, это чувствовали все.

Бабушка с дедушкой, мамины родители, будто нарочно стали чаще заходить. Бабушка почти каждый день сидела с мамой на кухне, разговаривая вполголоса, а дедушка приносил апельсины, спрашивал про школу и всякий раз начинал что-нибудь рассказывать о Первом сне — но тут же сбивался и умолкал.

И вот теперь бабушка из деревни позвала его к себе.

Не просто поздравить.

Благословить.

Лёша не знал, стало ли ему от этого легче, но в животе вдруг появилось тихое, осторожное тепло. Бабушкин дом вспомнился так ясно, словно ждал его всё это время: печка, старый сад, собака на веранде, тёмные окна под крышей, колокольчик на калитке. И всё же даже в этом воспоминании не было полной мирности. Дом представлялся не убежищем от тревоги, а местом, где о ней наконец скажут прямо.

— Мы же не останемся ночевать? — спросил он позже, когда мама складывала вещи.

Она подняла на него быстрый взгляд и сказала:

— Нет. Вернёмся до вечера. Тебе сейчас надо быть дома.

Мама не добавила больше ничего, но Лёша и так понял.

Если Первый сон придёт, он должен застать его среди своих огней.

***

С утра мама собиралась так, словно им предстояла долгая дорога. По кухне медленно полз солнечный свет, а она ходила через него туда и обратно, всё время что-то проверяя, перекладывая, завязывая, передавая папе сумки и пакеты. Папа ворчал, что едут всего на день, но обратно ничего не относил. Он тоже был напряжён — Лёша видел это по тому, как часто папа молча сжимал челюсти.

Сам Лёша оделся раньше обычного и ждал у двери, слушая шорохи квартиры.

Когда они вышли во двор, день уже поднялся и зазвенел по-весеннему. Снег лежал только у краёв газонов серыми ноздреватыми островками. Между ними блестели лужи, в которых отражались дома и бледное, ещё холодное небо. Воздух пах талой водой и землёй.

Пока папа укладывал сумки в багажник, мама ещё раз оглядела Лёшу с головы до ног. Её пальцы сами собой коснулись рукава, где голубел кружок с цифрой девять.

Не знак даже — срок.

— Не уснёшь в дороге? — спросила она, стараясь улыбнуться.

— Днём? — сказал Лёша, и вышло храбрее, чем он чувствовал.

Он сел назад, пристегнулся и прижался виском к холодному стеклу.

Машина мягко тронулась с места.

Сначала поплыли назад знакомые дворы, школа, стены домов, чужие окна. На одном подъезде чернела траурная лента, и Лёша отвернулся прежде, чем успел разглядеть номер квартиры. Потом город стал разреженнее, дома ниже, улицы шире, и скоро впереди осталось только шоссе — ровное, светлое, уходящее за горизонт.

В машине долго никто не говорил.

Лёша смотрел, как за окном тянутся лесополосы, поля, редкие остановки, и пытался не думать о ночи. Но мысли всё равно возвращались.

Он вспомнил мальчика из соседнего дома — того самого, о котором шептались на лестнице. Вспомнил буклеты в школе. Вспомнил чёрные ленты на дверях.

***

И ещё — Ваню, который в четверг, по дороге из школы, размахивая руками, рассказывал, как во вторник к нему пришёл Первый сон.

— Я сначала вообще решил, что умер, — говорил Ваня, пнув сугроб. — Лежу и не понимаю: тело у меня есть или уже нет. А потом — раз! — и я уже в каком-то городе, только он весь вверх ногами, и лестницы идут прямо по воздуху. Я по ним как побежал!

Он рассказывал, как по этим лестницам ходили странные люди в длинных плащах, а вместо лиц у них были часы, и стрелки на каждом циферблате крутились в разные стороны. Заглядывая в окна, он видел не комнаты, а леса, бесконечные коридоры и тёмные реки.

— И не страшно было, — заключил Ваня с важностью. — Просто… чудно. А теперь я каждую ночь сны вижу. И вчера видел, и сегодня. Как кино, только лучше.

***

Тогда Лёша только кивал, делая вид, что ему всё равно и что он совсем не завидует. Но сейчас, когда машина несла их по светлому шоссе, Ванины слова снова всплыли в памяти и пристали к ней, как репей.

«Каждую ночь», — повторил он про себя и невольно прижал локтем рукав с девяткой.

Папа вдруг кивнул вправо:

— Вон там старое кладбище.

Солнечный свет скользнул между деревьями и на миг выхватил из тени покосившиеся кресты.

— Не надо, — тихо сказала мама.

— А что такого? — отозвался папа. — Кладбище и кладбище.

Но после этого все опять замолчали.