Марина Рогольская – Пока горит свет (страница 5)

Они шли по лужам, обходя особенно глубокие, и в каждой тёмной гладкой поверхности отражалось серое небо и обрубки деревьев, похожие на чёрные пальцы. Иногда, когда Лёша спотыкался о камень и рябь пробегала по воде, ему казалось, что отражение запаздывает на полсекунды — как будто кто-то там, под лужей, возвращает его движения с задержкой.

— А у Алёны из «В» класса вообще теперь ничего не горит, — вдруг сказал Серёга, немного снижая голос. — Видел их окна? Тёмные. Бабка говорит, её родители на свет смотреть не могут.

— Брр, это жутко, — поёжился Лёша. Он сразу представил себе чёрную квартиру, где даже днём шторы задвинуты, а на стенах висят чужие тени.

— Ага, — протянул друг.

Школа уже виднелась впереди — жёлтое здание с белыми колоннами и немного облупившейся штукатуркой. По мокрым ступеням стекала тонкая струйка талой воды. Над входом висел знакомый баннер: «Нашим девятилетним — удачной дороги!» Под надписью была нарисована радостная толпа детей, идущих по широкому светлому мосту к сияющему дому.

Этот баннер не снимали никогда, только иногда меняли выгоревшие буквы. Раньше Лёша почти не смотрел на него.

«Врут, — подумал он. — Никто точно не знает, какая там дорога. И куда этот мост ведёт».

***

В раздевалке было, как всегда, шумно и душно. Взрослых там почти не бывало — только тётя Нина, гардеробщица, в своей вязаной кофте, которую она не снимала даже летом.

Казалось, что она знает все слухи в школе и слышит каждое слово, даже когда отворачивается.

Пахло мокрой одеждой, пылью и чему-то неуловимо детским — смесью мыла, фломастеров и каши. Когда Лёша вдохнул глубже, ему вспомнился вчерашний запах — яркий, бодрый, как рыжий огонёк среди серой весны. Теперь, стоя в раздевалке, он почувствовал, как рукав с нашивкой чуть тянет кожу.

— Смотри, ещё один, — шепнула кому-то девочка из первого класса с косичками, кивая на Лёшу.

Он сделал вид, что не слышит.

У дверей в коридор Серёгу перехватил Артём — высокий, всегда слишком громкий мальчишка, который любил рассказывать страшные истории и всегда находил, чем кого-нибудь уколоть. На его коричневой куртке девятка была обведена чёрными нитками, как траурная рамка.

— Видали? — кивнул он на значок у Лёши на рукаве. — Свежак. Недавно только девятка появилась, ещё не выцвела.

— Сам-то давно с девяткой ходишь, — буркнул Серёга. — Чего распетушился?

— Я? — Артём расправил плечи. — Я, между прочим, уже готов. Я знаю, как возвращаться.

— Все знают, — вмешалась Вика, худенькая девочка с сиплым голосом, которая сидела на первой парте и всегда тянула руку. — Нам же всем памятки раздавали. «Вспомните адрес, вспомните лица близких, не задерживайтесь на развилках, не вступайте в разговор с…»

— Да знаю я, — перебил её Артём. — Я не про памятку и не про ваши буклеты. У меня, вообще-то, брат уже проходил.

Он понизил голос, и вокруг них ленты шарфов и рукавов чуть-чуть сдвинулись поближе. Даже тётя Нина на секунду перестала грохотать вешалками.

— Он сказал, главное — не смотреть им в глаза.

— Кому — им? — переспросил кто-то сзади.

— Тем, — Артём ухмыльнулся, как мог загадочнее. — Которые зовут. Которые уже не вернулись.

В раздевалке на секунду стало тише. Только где-то капала вода с чужих сапог.

— Опять заладил, — проворчала тётя Нина, но тоже тише, чем обычно. — Страшилки свои распускает…

— А что, это правда, — не унимался Артём. — Брат говорит, они везде. Прячутся в углах. Где темно — там они. И если слишком долго смотреть в темноту, можно увидеть, как кто-то машет тебе. Только руками, без лица.

У Лёши по спине пробежал холодок. Сразу представилось: чёрный угол в их коридоре ночью, и оттуда тянутся руки — длинные, как у тени на стене, только рук много. А лиц у них нет, только пустые белые круги, где глаза должны быть, и они тоже будто смотрят.

— Хватит, — Вика нахмурилась, стягивая с руки варежку. — Я читала, что это всё сказки. Что все эти тени — последствия атмосферных явлений.

— Конечно, — поддакнул Серёга, но как-то невнятно. — Атмосферные… явления.

— Ага, — усмехнулся Артём. — Атмосфера, значит, встала и пошла по стене.

Несколько человек нервно хихикнули.

— И ещё, — добавил он, словно между делом, — брат сказал: самое страшное — если рассвет тебя там застанет. Если не успеешь вернуться до того, как тут солнце выглянет. Тогда останешься с ними навсегда.

— В учебнике такого нет, — мгновенно отреагировала Вика. — И в буклете тоже.

— А думаешь, туда всё пишут? — Артём пожал плечами. — Про то, что у нас в старом крыле лестница холодная круглый год, тоже нигде не пишут. А она холодная.

Он кивнул куда-то в сторону окна, за которым виднелась часть заднего двора и тёмное крыло школы, куда теперь почти никого не пускали.

— Там, в старом крыле, мальчик один не вернулся, — продолжал он. — Он уснул прямо на лестнице, понял? Первый сон пришёл к нему прямо в школе.

— Не бывает такого, — возмутилась Вика. — В буклете написано, что должен быть ночной сон.

— Буклет, — отмахнулся Артём. — А жизнь — другое дело. Они с родителями поссорились, говорят, прямо накануне. Он всю ночь проплакал, а утром в школе заснул перед уроками, сидя на ступеньках. И вот.

Он многозначительно умолк. Кто-то сглотнул.

— Идите в класс, — сказала тётя Нина уже мягче, чем обычно. — Звонок скоро.

***

В коридоре гул стоял сильнее, чем обычно. Сразу чувствовалось: в школе началась новая волна девятилетних. В каждом классе было по несколько детей с маленькими значками или цветными ленточками на рукаве. Кто-то обводил цифру блёстками, кто-то, наоборот, прятал нашивку под кофтой, будто боялся, что за неё схватят.

На доске объявлений висел свежий приказ: «О проведении разъяснительных бесед с учащимися, достигшими девятилетнего возраста». Под ним — расписание «информационных минут». В первом столбике аккуратно было выведено: 3 «Б», классный руководитель — Елена Павловна.

Чуть ниже висел другой плакат, уже старый, с выцветшими буквами: «Успешной вам третьей четверти!» На нём был нарисован щенок с портфелем и улыбкой до ушей. Щенок выглядел так, будто не знал ни про какие чёрные ленты на дверях.

— Опять будут говорить, что всё безопасно, — пробормотал Серёга, подталкивая плечом Лёшу к их кабинету. — Что, мол, случаев всё меньше, а раньше было хуже. Моя бабка говорит, при её мамке вообще без огней обходились. И никаких буклетов.

— Зато про тени тогда всерьёз верили, — отозвался Лёша.

— А сейчас не верят? — Серёга хмыкнул. — Ты бабку мою не слышал. Она уверена, что если вместо девятки другую цифру пришить — можно их запутать.

— И какую пришьёшь? — усмехнулся Лёша.

— Ноль, — серьёзно сказал Серёга. — Типа мне ещё рано.

На последнем уроке был классный час. Класс уже успели разогреть математикой, русским и окружающим миром, голоса слегка осипли от шёпотов и хихиканья. В кабинете стоял привычный запах мела, влажной тряпки и чего-то сладкого.

На доске кто-то оставил примеры с прошлого урока, и «9 × 3» смотрело на Лёшу особенно нагло.

— Садимся, дети, — сказала Елена Павловна, входя в класс и хлопнув папкой по столу.

Елена Павловна была женщина лет сорока с мягкими чертами лица и строгой причёской. Тёмные волосы она убирала в аккуратный пучок на затылке, из которого иногда всё же вырывались непослушные пряди. На переносице у неё сидели тонкие прямоугольные очки в золотистой оправе, придавая ей ещё более учительский вид.

Лицо у неё было обычно спокойное: светлые глаза, внимательные и немного печальные, прямой нос, мягкий изгиб губ. Когда она улыбалась, появлялись неглубокие морщинки у глаз, и тогда казалось, что в кабинете становится чуть светлее.

Сегодня она выглядела чуть более уставшей, чем утром. Под глазами легли лёгкие тени, а уголки рта опустились. И всё же она попыталась улыбнуться своей особой, ободряющей улыбкой, от которой у некоторых девочек сразу тянулись руки.

— Сегодня классный час будет коротким, и я вас пораньше отпущу.

По классу прошёл лёгкий вздох облегчения и шорох, как будто все одновременно поёрзали на стульях.

— Но сначала, — продолжила она, — я хочу напомнить, что у нас вчера был день рождения у Лёши. Ему исполнилось девять лет.

Несколько человек зааплодировали — нестройно, но от души. Серёга свистнул так, что Елена Павловна тут же на него строго посмотрела, но уголки её губ всё равно дёрнулись.

— Лёша, ты можешь пройти, раздать угощения, — сказала она мягче.

Лёша неловко прошёл по рядам и положил каждому на стол по большой конфете и мандаринке.

Класс пошумел, пощёлкал и покидался корочками. Потом всё убрали, и Елена Павловна принялась за настоящий классный час.

Она напомнила про дежурства по классу и коридору, про то, что бегать по лестницам нельзя, особенно теперь, когда по утрам мокро. Отдельно остановилась на девятилетних: попросила не слушать страшилки в коридорах, не засиживаться допоздна у компьютеров, соблюдать режим сна и, если кому-то сильно тревожно, — обязательно приходить к ней или в кабинет школьного психолога.

Пока она говорила, кто-то записывал, кто-то вертел в пальцах ручку. Лёша смотрел в парту и думал, что всё это звучит так, будто они готовятся не к какому-то там «периоду развития», а к длинному, опасному походу, на который всех поголовно отправляют по спискам.

От класса ему подарили большого травянчика в виде ёжика — тряпичную игрушку, набитую смесью опилок и семян травы. Сказали, что если его регулярно поливать, на спинке вырастут густые зелёные «иголки» — настоящая травяная причёска.