Марина Рогольская – Пока горит свет (страница 4)

Телевизор на подоконнике показывал серьёзного дядьку в очках. Тот говорил очень умным голосом:

— …в ряде стран частные сомнологические компании…

Лёша ухватил обрывок фразы и невольно представил: взрослые спят в каких-то стеклянных капсулах, а вокруг них ходят люди в белых халатах и заглядывают под веки, как в замочные скважины. Или сидят рядом с проводами и кнопками, готовые в любой момент дёрнуть кого-нибудь обратно, пока за окном не посветлело.

— Опять про этих торгашей, — поморщилась мама и щёлкнула пультом, выключая звук. — Как будто мало нам своих страхов, так ещё и туда лезут.

— А что это? — спросил Лёша, садясь за стол.

— Ничего, — быстро ответила она, а потом спохватилась: — Взрослые глупости. Вырастешь — поймёшь. У нас всё это запрещено. — И она скривилась, как от кислого.

Она вечно так говорила: «Вырастешь — поймёшь».

«А если не пойму?» — грустно подумал Лёша.

— А детям… — он сглотнул, — детям как-то… помогают?

Он откусил гренку. Горячий хлеб, яйцо и запах обжаренной корочки на секунду вернули миру обычность: стул скрипит, окно запотело, на подоконнике лежат остывшие огрызки вчерашних свечей.

Мама сделала вид, что не услышала. Поставила перед ним кружку чая и притворилась, что занята мытьём раковины.

— А папа где? — спросил он, жуя.

— Уже ушёл на работу, — коротко ответила она.

Лёша представил папу, как всегда, в синей куртке, с потёртым ремнём, который приходилось затягивать на одну и ту же дырку.

Мама вдруг замялась, как будто искала слова, и всё-таки спросила:

— Ты… не опоздаешь сегодня в школу?

— Не знаю, — честно сказал Лёша.

Разговор расползался, как мокрая бумага.

— Как спалось? — не выдержала мама.

— Нормально, — пожал он плечами. — Ничего не снилось.

Тарелка чуть дрогнула в её руках, но на стол она всё-таки встала ровно.

— Ну и хорошо, — сказала она слишком бодрым голосом. — Значит, ещё не пришло твоё время.

Она специально отвела взгляд, сосредоточившись на чайнике, но пальцы, сжимающие ручку, побелели от напряжения.

Время. Это слово в последнее время преследовало его везде. «Время до сна». «Период с девяти до десяти». «Время, за которое нужно успеть». Взрослые говорили о времени так, будто оно было каким-то зверем, который пока ещё неторопливо крадётся в стороне, но однажды обязательно прыгнет на тебя со спины.

***

Во дворе было сыро и прохладно, пахло влажной землёй и старым снегом. За ночь, видимо, опять прошёл дождь. Асфальт ещё поблёскивал в лужах, а вдоль поребриков чёрными глыбами доживали последние сугробы, прожжённые до дна песком и солью.

Фонари уже погасли, но небо всё ещё оставалось предрассветно тусклым, и от этого вода в лужах казалась свинцовой.

На некоторых окнах ещё тлели маленькие лампочки — неяркие, сонные огоньки, забытые с ночи.

«Наверное, там кто-то ещё спит», — подумал мальчик. Девятилетний, нужный миру. Может быть, сейчас ему снится та самая дорога, о которой все говорят так, словно сами по ней ходили.

Он поправил рукав куртки. На синей ткани поблёскивал свежий значок — круглая нашивка с цифрой 9, которую мама вчера пришила почти торжественно, ниткой, подобранной в тон. Вчера вечером он крутил рукав перед зеркалом, и цифра то и дело отражалась в стекле, как чужой глаз. Теперь этот глаз будто следил за каждым шагом.

Перед подъездом соседнего дома висела чёрная лента, привязанная к ручке двери. Её тусклый бархатный хвост казался мокрым, хотя на него не падало ни одной капли. Лента висела низко, почти касаясь грязного снега, и казалось, что сама темнота двора прячется в её складках.

Такое Лёша раньше в основном видел по телевизору. Там говорили, что некоторые семьи так отмечают тех, кто не вернулся. Официально такие знаки нигде не одобряли, но и не запрещали. «Людям нужно как-то справляться с утратой», — говорил один умный дядечка в очках, и ведущая кивала, делая сочувственное лицо.

Лёша украдкой посмотрел на чёрную полоску. На миг ему показалось, что конец ленты едва заметно дрогнул — хотя ветра почти не было. Как будто кто-то невидимый провёл по ней пальцами изнутри. Он поспешно отвёл взгляд.

Два года назад такая же лента висела на двери в их подъезде. Тогда все в доме шептались про старшего брата Дашки из параллели, который «не проснулся».

Он тогда запомнил его имя — Яша, — но память упрямо подсовывала просто «брат Дашки», будто так было не так больно.

Он помнил, как в ту весну их двор три ночи подряд стоял залитый жёлтым светом: в окне на четвёртом этаже всё горело. Мать Яши не впускала никого в комнату, кричала его имя в раскрытое окно, включила громко музыку и все лампочки — от люстры до фонарика на кухне.

Возвращение Яши было уже невозможно: все знали, что никто не возвращается на следующую ночь, — но она не могла в это поверить. В квартиру смогли войти только на третий день, когда мать, охрипшая, лежала без сознания на полу, обессиленная от крика и трёх бессонных ночей.

Мальчика потом тихо похоронили. Мать отправили в лечебницу. А Даша уехала к бабушке с дедушкой в другой город. Больше Лёша её не видел.

Тогда, в свои семь, он мотал головой: «Глупости. Такого не бывает». Взрослые просто жили дальше, как будто ничего не изменилось. Или ему так казалось.

Сейчас — нет. Сейчас он вдруг видел, как много вокруг стало этих маленьких, тихих знаков: чёрные ленты, не выключенный свет, который оставляют за занавесками. Может, он раньше просто не замечал.

Он ускорил шаг.

На улице уже толпились школьники: кто шёл пешком, закинув рюкзак за спину, кто тащил его на одном ремне по земле, кто бежал, засовывая рубашку в штаны на ходу. Дышали паром. Шапки наполовину слетали с голов, варежки торчали из карманов.

Многие были младше Лёши и с любопытством посматривали на его голубую девятилетнюю нашивку. Взрослые иногда кивали, увидев такую цифру. Сверстники — разглядывали, как будто это был не кусочек ткани, а пропуск в другое место.

— Эй, Лёха, привет! — окликнул его кто-то сзади.

Это был его лучший друг и одноклассник — Серёга.

Серёга был чуть ниже Лёши, тёмные волосы у него торчали в разные стороны из-под вечно сдвинутой набок шапки, придавая немного лохматый, но симпатичный вид. На переносице виднелись парочка веснушек, а в улыбке была маленькая щербинка между передними зубами. Глаза у него почти всегда смеялись, даже когда он делал серьёзное лицо, — тёмно-карие, живые, быстрые.

Значок девятки у Серёги появился ещё в конце зимы — он родился в феврале. Тогда свежая нашивка блестела жутко ярко, и он с особой гордостью закатывал рукав, чтобы все видели. Сон к нему пока не приходил, и Серёга этим почти хвастался: мол, «меня, наверное, на сладкое оставили — самых классных напоследок забирают».

— Ну что, герой ночи? — догнал он и ткнул Лёшу локтем в бок. — Не исчез? Не растворился в стене?

— Сам видишь, — Лёша помахал ему ладонью у самого носа. — Целый. Без дырок.

— А я, между прочим, тоже ещё тут, — Серёга надулся, но быстро сменил тему: — Слышь, у меня для тебя подарок.

Он перекинул рюкзак так, что тот повис на одном плече, расстегнул молнию и бережно вытащил коробку с настольной игрой.

— Вот, держи. С днюхой тебя, друг, — важно сказал он и протянул коробку.

— Ого… вот это да. Круто, спасибо! — Лёша присвистнул, прижимая игру к себе, будто она могла исчезнуть.

— Давай в субботу у меня поиграем? Ваню позовём, — предложил Серёга.

— Круто, давай, — отозвался Лёша и вдруг немного осёкся.

Как он вообще мог так просто договариваться играть, словно ничего не изменилось, словно впереди у них с Серёгой и Ваней было сколько угодно суббот?

— А где Ваня? — спросил он вслух, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно естественнее.

Ваня жил с Серёгой в одном доме, и обычно они ходили в школу втроём.

Ваня был из тех мальчишек, на которых во дворе невольно задерживаешь взгляд: светлый, чуть рыжеватый, с мягкими, немного вьющимися волосами и ямочками в щеках, которые тут же проступали, стоило ему хотя бы немного улыбнуться.

Говорил Ваня быстро, перескакивая с темы на тему и приукрашивая каждую мелочь, размахивал руками, показывая, как именно это всё было, — и никто особенно не спрашивал, правда это или нет. Он вечно что-то придумывал: новые правила для игр, невероятные истории про соседей, планы на каникулы, в которые сам не до конца верил, но рассказывал так, будто всё уже давно решено. Когда Ваня смеялся — громко, не умея сдерживаться, — в щеках появлялись такие глубокие ямочки, что даже самые суровые учительницы на секунду смягчались и ограничивались тяжёлым вздохом вместо выговора. Про таких в школе обычно говорили: «Учится хорошо, а вот поведение…» — и многозначительно качали головой.

В те редкие дни, когда Ваня не был в ссоре со своим старшим братом, он ездил с ним в школу на велосипеде.

— Ваня с Костей поехал сегодня, — сказал Серёга.

Костя, его старший брат, казался почти взрослым: высокий, угловатый, всегда немного отстранённый, с такой серьёзной миной, будто вокруг него всё время происходило что-то важное. Он редко появлялся во дворе, держался со своей компанией и смотрел на младших так, словно они были шумными воробьями под ногами.

Лёша больше дружил с Серёгой, но Ваню тоже любил — с ним было интересно, как на праздничном фейерверке, никогда не знаешь, что выстрелит следующим. Только сам Ваня чаще тянулся к старшему брату и его друзьям, и с Лёшей и Серёгой бывал не так уж часто — скорее как гость, чем как третий в их маленькой компании.