Марина Рогольская – Пока горит свет (страница 3)

В темноте за стеклом город потихоньку зажигался. На соседнем доме вспыхнули три круглых фонаря — наверняка у них там тройня. Чуть дальше по стеклу полоснул тёплый жёлтый свет — должно быть, где-то зажглась старая вывеска.

Над домом, где, по словам бабушки, «давно уже никого не осталось из детей», по-прежнему висела лишь одна тусклая уличная лампа.

И всё-таки на её стене, если приглядеться, можно было различить странные, чуть более тёмные пятна. Они никуда не двигались, но Лёше от них становилось не по себе.

Он отвернулся.

***

Перед сном мама зашла к нему в комнату. Она почему-то два раза поправила одеяло, хотя оно и так лежало ровно. Руки у неё были холодные, пахли мылом и чем-то травяным.

— Не бойся, — сказала она.

— Я и не боюсь, — соврал мальчик автоматически. Потом подумал и добавил честно: — Ну, чуть-чуть.

— Это нормально, — мама села на край кровати. — Все боятся.

Он хотел спросить: «А ты боялась?» — но передумал. Про взрослых почему-то всегда казалось, что у них всё происходит по-другому, даже Первый сон. Наверное, они с самого начала знали, что найдут дорогу.

— Если… если вдруг я не проснусь… — начал он и тут же пожалел.

Мамино лицо стало жёстким, как будто его прорисовали заново, без прежней мягкости.

— Проснёшься, — сказала она так твёрдо, что и возражать не захотелось. — У нас в семье все просыпались. И ты проснёшься.

Она наклонилась, поцеловала его в макушку, как делала это много раз, когда он ещё был совсем маленьким. Тогда после этого по голове всегда как будто растекалось тёплое, сонное чувство, от которого не хотелось ни о чём думать. Сейчас по голове растеклось то же ощущение, но где-то внутри, очень глубоко, всё равно оставался тонкий, холодный осколок: «а вдруг».

— Мы будем в соседней комнате, — добавила мама уже у двери. — Если захочешь воды… ну, мало ли. — Она неуклюже усмехнулась. — Всё будет хорошо, Лёш. Просто… постарайся вернуться.

Дверь мягко закрылась.

В комнате стало тихо. Только гирлянда на окне мерцала, отбрасывая на стены бледные цветные пятна. Из коридора просачивался рыжий свет лисьих фонариков, делая проём двери похожим на вход в какой-то другой, тёплый, бумажный лес.

Лёша лёг и уставился в потолок. Тот был как всегда — белый, с малозаметной трещинкой над шкафом. Ничего волшебного. Никаких предчувствий. Никаких дверей в иные миры.

«Может, сон придёт через месяц, — подумал он, — или через полгода. И я сейчас зря…»

Но мысли всё равно возвращались к одному и тому же. Как выглядит дорога? Она будет как улица, по которой он каждый день ходит в школу? Или как коридор в больнице, где все двери одинаковые? Вдруг она окажется лестницей вниз — бесконечной, крутой? В учебнике писали, что у каждого Первого сна своя форма, и никакие карты не помогают.

Он попытался представить: вот он во сне. Я, значит, уже там. Можно ли там чувствовать страх по-настоящему, если ты вроде как спишь? Или страх тоже будет какой-то другой, как будто из ваты?

Засыпать при свете оказалось неожиданно трудно.

Раньше ночь была простой: щёлк — выключатель, и всё. Темнота, как закрытые глаза. Сейчас же даже с закрытыми веками он видел, как сквозь них просачиваются тусклые оранжевые и синие пятна — от гирлянды, от лисьих фонариков. Свет прожигал темноту тонкими иголочками.

Он перевернулся на бок, попытался спрятать лицо в подушку. Под одеялом стало теплее, но света меньше не стало — он всё равно чувствовался, как шорох, как тихий шёпот за дверью.

«Как в поезде, — подумал он, — когда спишь на полке, а в коридоре не выключают лампы». Там тоже было не по-настоящему темно и от этого почему-то чуть тревожнее.

Сосчитав до ста, он обнаружил, что по-прежнему смотрит в потолок. Гирлянда на окне тихо щёлкнула, меняя режим огней. Теперь лампочки загорались попарно, как шаги невидимых маленьких существ.

«Главное — не останавливаться, — вспомнил он папины слова. — И помнить, где дом».

Где дом, он, кажется, помнил. Дом — это мамин голос на кухне, когда она разговаривает по телефону и смеётся так, что чуть не роняет трубку. Дом — это папины тяжёлые шаги в коридоре. Дом — это бабушкино шуршание пакетами и запах её таблеток. Дом — это то, как сейчас за тонкой стеной кто-то чокается чашками, и как телевизор бормочет про погоду на завтра. Дом — это дедушкино покашливание из комнаты и его привычное: «Ладно, бывайте здоровы», когда он собирается уходить.

«Ну как тут заблудиться?» — попытался пошутить он сам с собой. Шутка вышла не очень.

Глаза начали слипаться. Цветные пятна на стене растянулись, поплыли, перемешались с белыми полосами потолка. В какой-то момент Лёше показалось, что рыжие лисьи хвосты из коридора проникли в комнату и тихо водят по полу мягкими кисточками света.

Он моргнул. Всё стало как прежде.

«Может, и правда не сегодня», — мелькнуло напоследок.

Сон, однако, уже стоял совсем близко — но не по ту сторону век, он как гость, который терпеливо ждёт, пока ему наконец откроют. И от того, что он был таким вежливым и молчаливым, становилось только страшнее.

Глава вторая. Мальчик с девяткой на рукаве

Утро оказалось самым обычным. И именно это было страннее всего.

Никаких картинок, никаких дорог, никаких шёпотов из темноты. Лёша, как всегда, просто моргнул — и вместо ночи увидел мутноватый серый свет за окном и своё одеяло, съехавшее на бок.

Ранняя весна за стеклом была бесцветной: небо — как разбавленное молоко, на подоконнике — полоска воды, а во дворе виднелись последние грязные островки снега.

Он пару секунд лежал, не двигаясь, почти боясь пошевелиться, словно любое движение могло спугнуть то, что, как ему казалось, должно было запомниться.

Потом всё-таки отбросил одеяло и сел. Пижамная футболка повисла на нём мешком, ключицы торчали, как тонкие палочки. Свесив ноги с кровати и поморщившись от холодного пола, он поднялся и подошёл к зеркалу на дверце шкафа.

Из мутного утреннего стекла на него смотрел мальчик со светлыми, чуть взъерошенными волосами — почти такого же оттенка, как у мамы, только короче и упрямее. Светлые брови, почти невидимые на бледной коже, такие же бледные ресницы, из-за чего серые, папины глаза казались ещё глубже и внимательнее. На переносице и по скулам разбросались несколько веснушек, будто кто-то обронил туда крошки от корочки хлеба. Овал лица — вытянутый, по-отцовски упрямый, а губы — мягкие, чёткой линией, мамины.

Лёша наклонился ближе, разглядывая своё отражение. Очень хотелось увидеть на лице хоть какой-нибудь след ночи — тень, отметину, что-нибудь, что доказало бы: там, по другую сторону сна, действительно что-то было. Но в зеркале были только он и серое утро за его спиной.

Память упрямо молчала. Он пытался нащупать внутри хоть какое-то воспоминание: запах, цвет, обрывок фразы, тень от чьей-то руки…

Ничего. Пустота. Чёрная, как раньше. Та самая, в которую он проваливался каждую ночь все девять лет до этого — без снов, без картинок, просто темнота, как закрытые глаза.

Сначала его накрыло облегчение — тяжёлое, как старое одеяло, которым придавило к кровати. «Пронесло. Сегодня ещё нет». Где-то под сердцем разжалось что-то холодное.

А потом, очень быстро, под этим облегчением завозилось другое чувство — странное, липкое, наползающее. Как будто кого-то другого позвали на сцену, а твоё имя так и не прозвучало. Как будто он стоял на платформе и смотрел, как поезд уже уходит, а ему кричали, что это его поезд.

«Говорят, главное — вернуться до рассвета», — вспомнились ему шёпотом брошенные слова во дворе.

Если Первый сон затянется дольше, чем ночь, если солнце поднимется, а ты всё ещё там — тогда всё. Тогда уже не вернёшься. Так говорили старшие ребята, закатывая глаза. В интернете умные дядьки говорили, что это «неподтверждённое поверье», даже слегка посмеивались. Но дети верили в это куда крепче, чем в любые книжки на эту тему.

Из кухни пахло жареными гренками и подгоревшим маслом. Мама в дни, когда ей было тревожно, всегда жарила гренки — возможно, потому что их нужно было постоянно переворачивать, не спуская глаз, не давать им сгореть и не давать себе думать.

За стеной шуршали её тапки, телевизор глухо бормотал, фоном — утренние новости сдавленным голосом пробирались сквозь запах яиц и хлеба. Мальчик вдруг понял, что всё это время она не спала. Или спала урывками, как на посту.

Он натянул штаны, нащупал под кроватью один носок, второй вытащил из щели изголовья кровати и, зябко ёжась, поплёлся на кухню.

Мама стояла у плиты в старом махровом халате, мятая и серая, как само утро. Светлые волосы растрёпаны, под глазами — тёмные круги. Она словно тоже только что проснулась — не от сна, а от долгого дежурства.

Увидев, как он входит, она буквально вздрогнула. На секунду её рука дёрнулась так сильно, что почти выронила лопатку. А потом плечи опали, губы дрогнули, и она торопливо отвернулась к плите, будто пряталась от него.

— Доброе… — начал Лёша, но не успел.

Мама резко обернулась, шагнула к нему и прижала к груди, пахнущей жареным маслом и каким-то лекарством. Обняла крепко-крепко, так, что у него хрустнули рёбра.

— Ты вышел? — выдохнула она ему в макушку, и он впервые услышал, как дрожит её голос.

Он неловко похлопал её по спине.

— Я просто проснулся, мам, — растерянно сказал он.

Мама отстранилась, провела ладонью по его волосам, как будто убеждаясь, что он настоящий, не прозрачный. В глазах у неё блеснуло что-то мокрое, но она быстро моргнула и почти сердито вернулась к сковородке.