Марина Рогольская – Пока горит свет (страница 2)

Лёша кивнул, хотя не был уверен, что дорога — это вообще то, по чему хочется идти. Но выбора у него, похоже, не было: дорога всё равно однажды придёт к нему сама.

***

Девять лет отмечали не так, как все остальные дни рождения.

Пять, семь, восемь — это были обычные праздники: с шариками, друзьями, шумными играми в парке или в кафе, с пиццей в картонных коробках и одноразовыми колпачками на резинке, которые всё равно никто долго не носил. Можно было загадывать себе поход в кино, батуты, аттракционы — что угодно.

Девять — нет.

Девять лет почти всегда встречали дома, в кругу семьи. Без шумных компаний, без соседских детей, максимум — один-два самых близких друга, и то не у всех. Так повелось не потому, что взрослые вдруг стали скучными, а потому что именно в девять начиналось то самое «с девяти до десяти», про которое говорили по телевизору и шептались у подъездов.

В учебниках писали об этом сухо: «возраст перехода». На уроках называли «важным этапом развития». По телевизору любили повторять: «организм ребёнка вступает во взрослую фазу». Но за всеми этими словами пряталась одна простая мысль, которую обычно говорили шёпотом: в девять лет человек начинает по-настоящему взрослеть — не только телом, но и чем-то ещё, что взрослые неохотно называли словом «душа».

До девяти лет тело росло как будто само: ело, спало, бегало, падало и заживало. Ночью не было ничего — только темнота, как после щелчка выключателя. Но в девять лет всё менялось. Врачи говорили о росте и гормонах, бабушки — что «заговорила кровь», а старые книги утверждали: в этом возрасте душа впервые уходит от тела во сне и должна научиться возвращаться обратно.

Первый сон в их мире считался чем-то вроде узла: той самой первой, крепкой завязки между телом и душой. Если завязать его как следует — дальше сны будут приходить и уходить, как положено, а человек будет просыпаться каждый раз, как будто возвращается по проложенной когда-то дороге. Взрослым не нужно было искать путь: свою дорогу они уже нашли в девять, в собственном Первом сне, даже если сейчас этого не помнили.

Детям же предстояло сделать это впервые. И потому девятилетие было не просто «ещё одним годом», а чем-то вроде невидимого порога, который каждый переходил сам.

Кто-то считал, что отмечать этот день дома — значит помочь ребёнку лучше «запомнить дом»: стены, запахи, голоса. Кто-то ссылался на старые традиции: «в самый важный год семья должна быть рядом». Кто-то честно признавался, что просто страшно отпускать девятилетку далеко, когда в любой из ближайших ночей к нему может прийти Первый сон.

На витринах детских кафе даже висели маленькие таблички: «Пакеты праздников: 5, 6, 7, 8, 10, 11…» — и пустота на месте девятки. Если очень попросить, праздник на девять всё-таки устраивали, но родители переглядывались как-то неловко: «А вдруг… прямо в эту ночь?»

Мама Лёши тоже сказала заранее:

— В этом году — только мы. Бабушка, дедушка, мы с папой. Никаких шумных компаний. Девятый — домашний.

На самом деле Лёша был не против, но ему хотелось позвать хотя бы Серёгу. Было как-то неловко, что такой важный, страшный, вроде бы взрослый возраст он встречает почти по-детски, только с роднёй. Но спорить не стал. Взрослые, когда дело касалось Первого сна, становились как каменные.

К вечеру он почти смирился с тем, что девять — это не про весёлый шум, а про огни и ожидание.

***

Вечером в их квартире было непривычно светло.

Не от ламп на потолке и не от телевизора, который мама всегда включала фоном, а от множества маленьких огоньков: на окне в комнате Лёши, в коридоре и даже на кухне. Казалось, что квартира превратилась в один большой фонарик, подвешенный где-то над тёмным городом.

Бабушка, приехавшая поздравить внука, достала из своей сумки два маленьких бумажных фонарика в виде рыжих лисиц.

— Эти для коридора, — строго сказала она, не терпя возражений. — Чтобы никакая нечисть не запутала дорогу.

— Ма, — вздохнула мама, — какая ещё нечисть, ты как будто из сказки вышла.

— А что, — обиделась бабушка. — Мир стал лучше, что ли? Люди-то те же. Только раньше про такое вслух говорить боялись.

Она ловко подвесила лисиц на гвоздик над дверью. Когда их зажгли, фонарики слегка закачались, отбрасывая по стенам рыжие пятна, похожие на бегущие хвосты.

— Угу, — проворчал папа. — Теперь у нас точно нечисть перепугается.

Лёша тем временем сидел за столом и разглядывал свой торт. На нём было девять свечей — обычных, восковых. Эти огни были совсем другие, чем те, что висели на окне. Тёплые, живые, пахнущие мёдом и воском.

Рядом на стуле уже стояла та самая коробка с подоконника — перевязанная лентой с бумажными звёздочками. Когда её, наконец, разрешили открыть, внутри оказался огромный набор конструктора — космическая станция с ракетой, маленькими фигурками астронавтов и серыми, как лунный грунт, деталями. На обложке ракета взлетала над крошечной планетой, а в иллюминаторах светились жёлтые окна.

— Ого… — только и смог выдохнуть Лёша.

— Мужской набор, — одобрительно хмыкнул дедушка. — Никаких тебе пони.

Бабушка подарила толстую книгу в твёрдом переплёте — про мальчика, который попал в странный город, где все улицы менялись местами. Обложка была тёмная, немного мрачная, с жёлтыми огнями в окнах.

— Это чтоб ты помнил, что не только в нашем мире дороги бывают, — сказала бабушка, хитро на него посмотрев.

Дедушка протянул конверт.

— А это, — сказал он, — на твои собственные глупости. — В конверте шуршали аккуратно сложенные деньги. — Сам решишь, на что потратить. Когда захочешь.

Лёше немного нравилось, что дед так с ним разговаривает — как со взрослым.

— Загадывай, — напомнила мама, когда все собрались вокруг стола.

Загадывать желание в этом году оказалось особенно трудно. В прошлый день рождения он просил смартфон — «как у всех», с нормальной камерой, чтобы можно было играть и переписываться с друзьями. До этого, на позапрошлый, мечтал о щенке — маленьком, лохматом, который бы спал у него в ногах и встречал из школы.

Смартфон ему тогда купили, щенка — нет. Мама сказала, что «сначала пусть вырастет сам». Теперь же казалось странным просить что-то такое мелкое. Как будто весь мир сузился до одной-единственной вещи: «проснуться».

Но вслух такое желание загадывать было почему-то стыдно. И глупо — это ведь не Дед Мороз, а огоньки.

«Пусть всё будет как у всех», — подумал он в итоге. Это казалось не слишком смелым, но и не совсем трусливым. «Пусть я тоже… приду домой».

Он глубоко вдохнул и задул свечи. Дым тонкими дорожками потянулся вверх, к потолку, как будто сам искал дорогу, только уже не назад, а дальше.

***

После торта семья как-то естественно разделилась.

Мама с бабушкой ушли на кухню заваривать чай— и разговаривать теми тихими голосами, которыми взрослые разговаривают, когда думают, что дети заняты и ничего не слышат.

Дедушка устроился в любимом кресле у окна и полуприкрыл глаза поглядывая в телевизор. Папа остался с Лёшей. Вместе они расправили на коленях огромный лист с инструкцией к конструктору.

— Смотри, — папа развернул первую страницу. — Вот это у нас что?

— Основание ракеты, — уверенно сказал Лёша. — Тут, наверное, топливо.

— А это? — папа ткнул пальцем в странную серую деталь с антеннами.

— Это… радар… или антенна связи… — Он прищурился. — Ну, чтоб домой дозваниваться, если заблудился.

Папа хмыкнул.

— Главное — не теряться, — сказал он. — Но на всякий случай антенна не помешает.

Они некоторое время разглядывали крошечные картинки: как из кучек одинаковых с виду деталей вырастает что-то большое и законченное. Космический корабль, который точно знает, куда летит, потому что у него есть схема. В отличие от Первого сна, для которого никакой подробной инструкции не выдавали.

Из кухни доносился негромкий звон чашек и шёпот.

— Всю ночь дежурить будешь? — узнал Лёша бабушкин голос.

— А что тут поделаешь, — вздохнула мама. — Всё равно не засну сегодня.

— Всё равно ведь… — начал дедушкин голос и осёкся. Значит, он тоже слушал.

— Всё равно он там один, — закончила за него бабушка. — Но мы хотя бы рядом будем.

Слова «там один» неприятно щёлкнули в голове, как ложка о дно стакана. Лёша представил: он шагает по какой-нибудь непонятной дороге — а где-то тут же, буквально через стенку, в соседней комнате, сидят мама, папа, бабушка, дед, смотрят в темноту, где он идёт, но не видят.

Глупое, обидное ощущение, как когда застрянешь в подъезде без ключа, а наверху светится родное окно.

Он опустил взгляд на инструкцию. На одном из рисунков маленький пластмассовый человечек стоял у раскрытого люка корабля, и за ним была чёрная, звёздная пустота.

«Вот бы и у сна была такая же схема, — подумал он. — Страница первая: выход из кровати. Страница вторая: поворот направо. Страница третья: дом».

— Эй, ты где? — папа легонько щёлкнул его по лбу. — Ты уже мысленно в космосе?

— Почти, — буркнул Лёша.

Он перевёл взгляд на собственное окно. Гирлянда в гостиной уже была включена: маленькие лампочки вспыхивали одна за другой, перебегали волной, складывались в причудливые узоры. Иногда на стекле появлялось его отражение — и тут же растворялось под цветными бликами.

«Если я забуду, как выглядит мой дом… — подумал он, — может, я хотя бы узнаю это окно?»