Марина Рогольская – Пока горит свет (страница 1)
Пока горит свет
Глава первая. День, когда начинаются сны
До девяти лет ночь в их мире была пустой.
Она была чёрной, но не страшной — скорее, как выключенный телевизор. Ты знаешь, что внутри должны быть картинки и голоса, но пока там только тёмный экран и слабое отражение самого себя. Ты ложишься, моргаешь — и сразу утро. Ни картинок, ни голосов, ни странных ощущений падения или полёта, о которых взрослые иногда шептались на кухне, думая, что дети не слышат.
Лёше сегодня исполнилось девять.
Он проснулся ещё до будильника, хотя обычно мама будила его по полчаса. Сначала он лежал, уставившись в потолок, и прислушивался к себе, пытаясь понять, не чувствует ли чего-нибудь… необычного. Ночью всё прошло как всегда: он лёг, закрыл глаза — а потом разом оказался в утре, как будто кто-то перелистнул страницу.
«Ну и славно», — решил он сперва. Но от этой мысли внутри всё равно было немного пусто и щекотно, как перед контрольной, к которой вроде бы готовился, но всё равно не уверен.
Из кухни пахло кашей. Скорее всего овсяной. Мама не верила, что можно вырасти нормальным человеком без каши на завтрак.
— С днём рождения, сынок, — сказала она, когда он появился в дверях, взъерошенный и задумчивый. Обняла так крепко, что вся тревога внутри на секунду исчезла.
На подоконнике уже стояла коробка, перевязанная лентой с маленькими бумажными звёздочками. Лёша украдкой косился на неё, но мама делала вид, что не замечает.
— Девять лет, — добавила она вполголоса, будто сама себе. — Уже большой…
Слово «девять» в этом году звучало особенно тяжело. И в школе, и на улице, и по телевизору всё время говорили о девятилетних. О тех, кому «пора», кто «войдёт в дорогу», кто «скоро увидит свой Первый сон».
Первый сон. Они даже так его и писали — с большой буквы, как праздник. Хотя про праздники никто никогда не шепчется на кухне, когда думает, что дети ушли спать.
Лёша, хмурясь, ковырнул ложкой кашу.
— Ма, а у меня сегодня будет? — спросил он, не поднимая глаз.
— Каша? Уже есть, — автоматически ответила мама и тут же спохватилась. — Сон? Сегодня вряд ли. Он может прийти в любое время… в течение года. Ты же знаешь.
Знал. «С девяти до десяти» — так говорили все: учительница в школе, ведущий в утренней программе по телевизору, даже бледная девочка из школы, у которой младший брат «не проснулся». От этого «не проснулся» в коридорах школы делалось особенно тихо, как в библиотеке.
— А если — прямо сегодня? — не отставал он. — Вдруг он решил, что я уже достаточно… э… связался? — Лёша нахмурился: «связать свою душу с телом» звучало слишком по-взрослому, да и немного глупо.
Мама налила себе кофе из большого кофейника и только потом села напротив.
— Лёшенька, — она посмотрела на него внимательно, как будто примеряла взглядом, насколько он действительно вырос. — Главное — помнить, что ты дома. И что ты домой хочешь. Сегодня мы включим для тебя огоньки.
— А если я забуду, как наша дверь выглядит? — вырвалось у него.
Мама вдруг улыбнулась, но в уголках её глаз тонко дрогнули маленькие морщинки — как трещинки на чашке.
— Для этого мы и развешиваем огни, — сказала она. — Чтобы ты не забыл.
***
Огни в их городе были всюду.
По вечерам дома на улице превращались в длинную цепочку разноцветных островков. На окнах висели гирлянды, фонарики, бумажные звёзды и даже старые новогодние лампочки, которые в другое время года лежали бы в шкафу. Где-то мигал зелёный свет, где-то — мягкий жёлтый, у соседей напротив красными кругами горели фонари в виде маленьких лун.
Все знали, что это значит: здесь живёт девятилетний.
Ночью, когда город темнел, эти окна казались глазами, которые не спят. Молчаливые, настойчивые. Они будто говорили: «Вот мы. Вот наш дом. Найди нас. Найди себя».
— А правда, что это почти не помогает? — спросил Лёша однажды у дедушки, когда они возвращались из магазина и шли вдоль домов, на стенах которых плясали разноцветные пятна света.
Слово «почти» он подцепил случайно — в какой-то передаче так сказал один серьёзный дяденька в очках: мол, статистически фонари «едва ли влияют на успешность возвращения».
Дедушка, который до этого молчал и только втягивал в нос холодный воздух, как будто проверял его на вкус, немного помедлил.
— Помогает не столько свет, — ответил он наконец и затянулся густым дымом сигареты, — сколько то, что тебя дома ждут. Но фонарики… фонарики хоть что-то дают сделать руками. Становится не так страшно.
Лёша тогда кивнул, хотя ответ его не особенно успокоил. Ему казалось, что если уж развешивать огни, то они должны работать как стрелки на дороге: «иди сюда, сюда». А не просто «хоть что-то сделать».
С тех пор он ещё внимательнее смотрел на окна. По вечерам город превращался в странную карту: где горит — там есть кто-то, кто может в любую ночь не вернуться. Где пусто и темно — там либо все уже прошли свою дорогу, либо детей нет совсем.
И ещё были дома с особыми окнами — на которые редко кто подолгу смотрел.
На таких домах часто оставались тени.
***
Про тех, кто не просыпался после Первого сна, взрослые говорили мало и неохотно. В книжках про это было всего две строчки, в школьном учебнике — один небольшой абзац. Остальное дети додумывали сами — и иногда эти придумки оказывались страшнее любой правды.
Говорили, что те, кто заблудился в своём сне, остаются там навсегда.
Исчезают не сразу: сон отнимает их по частям.
Сначала они теряют голос. Они ещё кричат, зовут маму, но мир не слышит ни звука. Потому и ходит поверье, что, если ночью распахнуть окно, из темноты можно уловить далёкий, разорванный ветром шёпот. Взрослым кажется, будто скрипнула ветка, вздохнула труба или зашуршала крыша, а дети, если им не лгут, знают: это тот, кто не успел найти дорогу домой.
Потом исчезает лицо. Во сне они уже не узнают себя в отражении: там лишь бледный овал, будто маска, которую так и не дорисовали.
Потом уходят краски. Мир вокруг остаётся цветным, а они бледнеют и становятся прозрачными — сначала как туман над утренним полем, потом как след ладони на запотевшем стекле.
В конце от них остаётся одна лишь тень.
Лёша всегда был уверен, что такие тени он видел в реальном мире.
Первый раз — когда ему было шесть, и он ещё не знал, на что смотрит. Они с мамой шли мимо старого кирпичного дома, у которого никогда не зажигались огни для девятилетних — детей там не было. Стена была серая, облупившаяся, но посреди неё темнело пятно — вытянутое, почти человеческое. Никаких людей рядом не было, свет падал с другой стороны, а тень всё равно тянулась вверх, руками — к раме окна, когда-то окрашенной в голубое.
Казалось, она пытается в это окно войти.
— Мам, смотри, — дёрнул он её за рукав. — Там кто-то…
Мама на секунду подняла глаза, быстро отвернулась и крепче сжала его ладонь.
— Не смотри туда, сынок, — строго сказала она. — Это просто грязь на стене.
Но по тому, как она потом всю дорогу молчала и не отпускала его руку даже на лестнице, мальчик понял: это была не грязь.
***
Днём в его комнате повесили первые огни.
Папа достал из антресоли большую пыльную коробку с гирляндой. Пока он распутывал провода, Лёша думал о том, что это почти как Новый год, только без ёлки и подарков под ней. И без ощущения, что впереди — только веселье.
В этот раз вместе с огнями в дом как будто вползало ещё что-то — холодное, невидимое и очень терпеливое: «теперь я буду ждать, сколько нужно, я никуда не тороплюсь».
— Будешь помогать? — спросил папа, вытаскивая из коробки пучок проводов, похожий на застрявшее в сетке гнездо.
— А они правда… светятся во сне? — спросил в ответ Лёша.
Папа перестал бороться с узлом провода и посмотрел на него пристально.
— Никто не помнит свой Первый сон до конца, — сказал он. — Это как длинная дорога в тумане. Помнишь развилки — и то хорошо. Но кое-кто говорит, что огни видно. Или хотя бы чувствуется, что там, где они, — твой дом.
Он говорил спокойно, почти буднично, но Лёша заметил, как у него подёрнулась кожа на пальцах, когда он вкручивал лампочки в патроны. Будто там, где стекло касалось кожи, было чуть холоднее, чем должно.
— А у тебя как было? — не удержался он.
Папа усмехнулся.
— У меня? Я помню только, что шёл и шёл, а потом вдруг услышал, как мама кашляет на кухне. И пошёл на звук. А огни… может, и были. Я тогда их не замечал. Я вообще многое не замечал в девять лет.
Папа повесил гирлянду по карнизу окна. Маленькие шарики пока были серыми и смешными, как высохшие ягоды.
— Главное, — добавил он негромко, — не останавливаться. Какая бы там дорога ни была.