Марина Мартова – Та, что надо мной (страница 44)

Миро вовремя заявляет, что решения от урготцев мы всё равно не ждём раньше завтрашнего дня, и у них будет довольно времени для обсуждений. Ландграфы, утомлённые спором ремесленников, облегчённо вздыхают и встают, чтобы разойтись. Я подхожу к графу Брамму, который во времена своего посольства в Павии был добрым знакомым моего отца.

— Ваш батюшка пытался нас стреножить, вы же предпочитаете выдрать нам яйца, — насмешливо говорит он.

— Что вы, граф, Павия сейчас в слишком затруднительном положении, чтобы думать о чьих-то яйцах, — отвечаю я ему в тон. — Кроме того, вы всегда можете продать свои махины и другие изделия, обеспечив себя наёмниками.

— В урожайные годы зерно даёт вашей казне не меньший доход. И павийские мастера в последнее время тоже имеют, что предложить на продажу.

— Всем нам приходится учиться чему-то новому, граф. И только усердие и талант решают, кто окажется первым. Кстати о желающих быть первыми. Мастер Тимо всегда так упрям и несговорчив?

Брамм задумывается. Он выглядит слегка удивлённым.

— Тимо, конечно, наизнанку вывернется за свой цех. Они все таковы. И хороших манер ему взять неоткуда. Но на всех прежних советах он был куда разумнее и умел приходить к соглашениям. Не знаю, какая муха его укусила.

Я прощаюсь с ландграфом до завтрашнего дня. Вышедшие из шатра ремесленники толпятся вокруг, продолжая спор. Помощник Тимо, приехавший с ним, благоразумно стоит поодаль с озабоченным видом. По всему видно, что неуступчивость товарища его не радует. Я подхожу к нему:

— Здравствуйте, мастер.

— Здравствуйте, сир.

Он обращается ко мне как благородный к благородному, но я не выказываю обиды, да и не чувствую её, поскольку в Урготе так принято. Ларс и без того видит во мне бывшего врага, и хорошо уже, что обычное для ремесленников любопытство заставляет его поддерживать разговор. Некоторое время я отвечаю на привычные вопроcы «как это вы живёте-то совсем без магии?». Потом спрашиваю сам:

— Тимо ведь поднялся от обычного горняка до главы цеха, и всё это — собственными заслугами?

Ларс, которому явно хочется оправдать в моих глазах товарища, отвечает с горячностью:

— Да, он очень хорош в строительстве махин. Да и в том, где и что искать в недрах, разбирается как в своём доме.

Я специально подначиваю его:

— И за это напарники прощали Тимо привычку поднадавить и добиться своего силой?

Готовясь протестовать, Ларс набирает столько воздуха, что захлёбывается, его бледное лицо багровеет, широченная грудь ходит ходуном. Наконец, ему удаётся заговорить:

— Да что ж вы уродом каким его представляете? Тимо ещё мальцом отличный был товарищ, из тех, с кем под землю спускаться не страшно. А мастера, которые на горло берут, у нас вообще не слишком задерживаются. Вы ведь должны понимать, сир, что даже командир наёмников без причины оскорблять своих не будет. У них оружие, а ему рано или поздно придётся спиной повернуться. Мы люди мирные, нам в чужой смерти радости нет. Но и штрек ведь над кем-то может обвалиться. Особенно если язык у него дурной, и людей он не жалеет. Тимо всегда думал о том, чтобы наши в безопасности были. Махины свои каждый раз первый испытывал. Мы его за умения уважаем, не за глотку.

— И амулет он свой завёл, когда его выбрали главой цеха? Что этот камень делает?

Ларс недоумённо смотрит на меня, озадаченный таким поворотом разговора.

— Завёл точно тогда, а что делает — не знаю. Полагаю, чтобы на советах выглядеть посолиднее. С нами он его обычно не надевает.

— Зато я, кажется, знаю. Мастер и глава цеха он хороший, но вряд ли ему пришлось просто среди благородных. А Тимо надо было держаться с достоинством и добиваться, чтобы его горняков не обходили. Красные камни вроде этого дают уверенность в себе. Только вот государственный совет обычно проходит в Брудже, вашей древней столице, куда никогда не входило железо…

Ларс, к его чести, уже понял, куда я клоню. Раздражение его пропало, и он внимательно слушает.

— А здесь, на нашей границе, оно в земле есть, хотя и не так много. И действие рубина сбивается. Вместо достоинства он даёт готовность к склокам, вместо уверенности — упрямство. Так всегда бывает, если кто-то хочет изобразить силу, а внутри него её недостаточно. Право же, Тимо лучше бы просто снять амулет и положиться на собственный рассудок. Он его не подведёт.

— Похоже, так оно и есть, сир. Но что же мне делать?

— Просто скажите Тимо об этом, и пусть он решает сам. Вреда от этого точно не будет.

Этим советом я окончательно завоевал его доверие, и прощались мы уже по-дружески.

Я всё ещё волновался за успех переговоров, но был почти уверен, что теперь главы цехов придут к соглашению. С утра мне хотелось выть от тоски, и история с рубином позволила мне, во всяком случае, несколько развеяться. Нравы урготских мастеровых оказались весьма занимательны, и мне было полезным с ними познакомиться, тем более что именно от людей такого рода теперь могло зависеть многое в судьбе Павии.

Глава 16

Назавтра договор, наконец, был заключён на условиях, предлагавшихся нами, и писцы тут же уселись копировать его на лучшей телячьей коже. Ещё через день мы могли отбыть в столицу. Уже по дороге нас настигли известия о победе Атки. Войска наших врагов были разгромлены, Сулва, не желавший сдаваться, пал, сражаясь с пятью воинами сразу, младший Кори пытался уйти, но был окружён и погиб, Оллин скрылся неизвестно куда. Эти новости были для Миро и меня огромной радостью и облегчением, но, к несчастью, победа стоила многих жизней. Почему-то среди прочих известий о потерях мне врезалось в память то, что был убит молодой Вайн, парень капризный, невоздержанный на язык и желавший поскорее заполучить свою долю воинской славы. Он добился её и погиб, первым сунувшись под палаш Сулвы. Это было неразумно, но, весьма возможно, спасло кого-то ещё. И все его слабости теперь, право, казались мне такой мелочью. Молва же, скорее всего, сохранит в памяти людской последний бой королевского мажордома и военачальника, умолчав о том какой страшной и жестокой магией он купил свою силу. И быстро забудет о юношеской отваге Ардена.

Вернувшись домой, я первым делом вымылся после долгой дороги, благо Мег приготовила всё заранее. К счастью, у неё хватило здравого смысла нанять слугу, чтобы он носил воду. Я спал до позднего утра, и, проснувшись, с облегчением надел своё обычное платье вместо расшитой куртки посла.

Я пошёл туда, где размещались раненые. Бòльшинство присоединившихся к нашему войску крестьян успели засеять ранней весной поля и теперь поодиночке и ватагами расходились из столицы по домам, чтобы вернуться к своим работам. На дорогу им выдавали провизию, так что хотя они и успели привыкнуть к оружию, грабежей можно было не опасаться. Даже наши больные и увечные тоже собирались домой, и тех, кто ещё не был достаточно крепок, приходилось удерживать едва ли не силой. Устав десятый раз объяснять, что от недолеченных в работе толку не будет, я вышел во двор. Прин рубил там дрова, чтобы затопить печь к ужину. Чурбак он раскалывал одним ударом левой руки, немного помогая себе правой, к культе которой приладил какую-то деревяшку.

— Вот, наловчился уже, — с гордостью сказал он.

Я помолчал.

— Доставишь настоятелю в монастырь книгу и письмо? Я заплачу.

— Свидетелям-то? Это которые рядом с моими родными местами? Да не надо денег, так доставлю, господин. Бешеной собаке день пути не крюк.

Я подумал о том, что Колен найдёт, к какому делу пристроить крепкого парня, пусть даже с одной рукой. Один только монастырский сад требует постоянных трудов.

Зеленоглазая Рури стоит неподалёку и робко косится на меня. Она слегка отъелась и многому научилась, оказавшись одной из самых толковых моих помощниц. Но заговаривать первой всё ещё побаивается. Я обращаюсь к ней:

— Что ты хочешь сказать?

— Я собираюсь оставить службу, господин.

— Ну что ж, война закончилась, ты в своей воле. Но куда ты пойдёшь?

— Я беру её в жёны, — заявляет возникший у Рури за спиной Кел. Говорит он до сих пор едва внятно, но не может не поддержать девушку.

Кел был молодой красивый парень. Был. До тех пор, пока лицо ему не разрубили палашом, оставив шрам на лбу, развалив надвое нос, разбив челюсть и выбив треть зубов. Примерно половину луны только Лаури и Рури удавалось его напоить и помочь съесть хотя бы кашу и жидкую похлёбку. Зеленоглазая возилась с ним бòльше всего. Кела очень удивило, что за увечье ему ещё полагаются какие-то деньги, пусть не так много, как за потерянную ногу или руку. Он постоянно строил планы, как заведёт своё хозяйство, хотя из его бормотания было трудно что-то понять.

С притворной строгостью я говорю девушке:

— Вы же обещали не трясти юбками у меня на службе.

Рури краснеет всем телом, как это бывает с рыжими и белокожими. Ей стыдно, что она меня подвела.

— Ну, мы только….

— Что?

— Целовались, — тихо произносит она.

Представив себе это, я на какое-то время застываю столбом. Потом бодро заявляю:

— Ну, тогда не страшно. Так что тебе полагается жалование за всё время и еда на дорогу.

Проводив новоиспечённых супругов и пожелав им доброго пути, я впадаю в задумчивость. У этих простолюдинов позади голод, ужас и увечья. Все их надежды — на небòльшой кусок своей земли и на то, что у них будет чуть бòльше, чем прежде свободы, которая позволит без помех на ней работать. Но они как дети радуются наступившему дню и чего-то ждут от будущего. Стану ли я когда-нибудь таким или прошедшее уже не отпустит меня? Даже эти мужланы сильнее тебя, Шади…