Марина Мартова – Та, что надо мной (страница 43)

Угощение в городах выставляли настолько обильное, что я опасался не выдержать предстоящего пути, и на какое-то время перешёл только на молоко (самое жирное и вкусное во всей Павии) и на прославленные здешние сыры. Огромные коровы с лоснящимися чёрно-белыми боками паслись на бесконечных лугах вдоль дороги. Этот край, так часто бывший предметом кровавых раздоров, сейчас навевал какое-то сонное спокойствие. Даже стены и башни здешних городов, казавшиеся поначалу мрачными и суровыми, выглядели теперь для меня удачной деталью, добавленной завершающим свою картину умелым художником.

Неписанные традиции переговоров требуют, чтобы обе стороны прибыли одновременно, не унизив ни себя чрезмерной поспешностью, ни противника — слишком долгим ожиданием. Нам обычно помогали в этом те, кто имел вторую природу птиц, у урготцев же были свои способы, которые они вряд ли стали бы открывать. Когда мы вечером доехали к границе, они только-только начали разбивать свои шатры. Мы обменялись приветствиями, однако сами переговоры были назначены на завтрашний день.

Назавтра мы встали с рассветом. Осмотрев приграничное поле, я тихонько спросил у Миро:

— Это ты велел нашему лучнику на всякий случай засесть в кустах?

— Нет, — удивленно и встревоженно ответил он.

Раньше, конечно, бывало всякое, но сейчас ни одна уважаемая страна не решилась бы прервать переговоры в самом начале вооружённым нападением. За время дороги я хорошо изучил линии жизни наших спутников. В зарослях ивы невдалеке от шатра ландграфа Фемке затаился, стараясь не выдать себя даже малейшим движением, молодой Зорт. Эмте Зорт был чуть старше Миро. Неразговорчивый, тяжеловесный, с очень сильными руками, он был отличным лучником и оказался незаменим при обороне столицы.

Не медля ни мгновенья, я обратился к Сири:

— Если ландграф сейчас выйдет из шатра, в него могут выстрелить. Постарайся отклонить стрелу прочь.

Я отбежал в сторону и, петляя по кустам, начал как можно осторожнее подбираться к Эмте сзади. Он уже натянул лук, и когда между нами оставалось несколько шагов, спустил тетиву. Стрела пролетела в нескольких пальцах от ландграфа, и Зорт прицелился снова, не замечая меня. Я обхватил его сзади за шею, и вскоре Эмте, полузадушенного и ещё не вполне очнувшегося, внесли связанным в один из наших шатров. Теперь нам предстояло объясняться с урготцами. Но до этого я попросил, чтобы мне дали поговорить с ним наедине.

— Зачем ты это сделал? — спросил я парня, когда он, наконец, отдышался. — Ты ведь понимал, что Павия сейчас ослаблена, и нам нужен мир.

Он глядит на меня глазами тяжело раненого, который понял, что жизни ему отмеряно совсем немного, и ничего, кроме мучений, она уже не принесёт.

— В прошлую войну моя мать сопровождала отца в походе. Когда она попала в плен, Фемке надругался над ней. Она сошла с ума. Я ни разу не видел её в полном рассудке.

Я вспоминаю, как выглядят нити крови ландграфа. Потом ещё кое-что приходит мне на ум.

— Ты — плод этого насилия?

Он опускает голову.

— Да. Отец счёл бы недостойным отослать её к родителям, но с тех пор никогда не оставался с ней наедине. Я полукровка, и поэтому так и не нашёл своей второй природы и сделался лучником, а не бойцом.

По совести говоря, как лекарь я думаю, что это едва ли не худшее из того, что мог сделать старший Зорт со своей женой. Неудивительно, что ребёнку, выросшему среди мрака и безумия, не удалось обрести себя.

— Но я клянусь славными предками и своей второй природой, что ты не сын Фемке.

На его безучастном лице мелькает тень изумления.

— Чей же тогда?

— Кого-то из Ори. Разве ты… — я поправляюсь, продолжая, — не замечал, как вы похожи?

Взгляд его становится сначала недоверчивым, потом испуганным:

— Но вы не могли знать… Старший Ори действительно отбил тогда пленных и вернул в лагерь. Потом, когда он появлялся у нас дома, мама была сама не своя. Я хотел сказать — ещё бòльше, чем обычно. Мы думали, что для неё непосильно обо всём этом вспоминать. Но как он мог?

— Вероятно, полагал, что она не выживет или что ей не поверят. Война делает из людей чудовищ, Эмте. Не из каждого, но на любой из сторон. И для меня это ещё одна причина желать её скорейшего окончания.

— Но мы теперь… не сможем. Что же я наделал? Я ведь сорвал переговоры.

— Выбирай, Эмте. Тебе дано оправдаться либо в чужих глазах, либо в своих собственных. Ты можешь признаться, что покушался на Фемке, защищая честь своей семьи. Тебя всё равно казнят, однако наши благородные поймут твой поступок, хотя ургоцы не простят. Ты можешь солгать, заявив, что был послан Кори и Сулвой. Тогда у их правителей это навсегда отобьёт желание вести с ними тайные переговоры. А наша сторона предстанет жертвой его интриг.

С прежним бесстрастным выражением он прикидывает что-то в уме, потом говорит просто и честно:

— Я могу объявить, что сделал всё по приказу Кори, но опасаюсь что проговорюсь, когда меня будут пытать. Тем более я ведь не знаю, что рассказывать.

Сжав зубы, я выпутываю из своей одежды толстый шёлковый шнурок, пропускаю его вперехлёст под горжетом Эмте, потом под его платьем, и даю концы ему в руки.

— Все уже наслышаны о том, как Оллин заставляет молчать тех, кто ему служит. Постарайся после признания передавить себе шею. Это будет тяжело, но я думаю, что ты сможешь.

Он пробует шнурок, убеждаясь, что может натянуть его даже связанными руками, потом кивает:

— Но вы будете помнить, что я не предатель, сир Шади?

— Я приду пролить вино и кровь на твоей могиле, Эмте.

Это ритуальная формула. Такое обычно делают для людей из своего рода. Он закусывает губу.

В шатёр зашли все, приехавшие на переговоры — и павийцы, и урготцы — и Эмте произнёс при них своё признание. Когда после этого он начал то, что должен был сделать, мне бòльше всего хотелось отвести глаза — и от ужаса, и от стыдливости. Но я понимал, что тогда Эмте будет ещё труднее. Он был молодой сильный мужчина в той поре, когда человек созревает к долгим трудам и плотским утехам, и жизнь долго не хотела оставлять ни один член его тела. Когда он затих, я отослал всех, сказав, что хотел бы осмотреть труп на предмет следов магии.

Первым делом я перерезал шнурок и спрятал его. На миг мне показалось, что Эмте ещё можно вернуть дыхание, и я попытался это сделать. Бòльше всего мне хотелось, чтобы он жил, пусть даже скрывающим своё имя изгнанником с раздавленным горлом. Когда, наконец, наши войны перестанут требовать новых жертв? Но увы, у юноши хватило силы и мужества покончить со всем безвозвратно.

Немного погодя в шатёр вошёл Миро и тихо и настороженно спросил меня:

— Эмте действительно был послан Кори для покушения или это твои проделки, Шади? Уж слишком нам выгодно его признание.

— Он стрелял в Фемке по доброй воле, и ни я, ни кто-то другой его не заставлял. Я кляну себя за то, что не догадался о его намерениях, Миро, Эмте считал, что ландграф изнасиловал его мать. Узнав от меня, что насильником был глава рода Ори, он решил взять вину на себя. Эмте не служил Кори, и не был предателем. Но всё, что мы можем сейчас, это проводить его так, как он заслуживает. Бòльше этого сделать некому.

— Мы должны будем рассказать об этом сиру Зорту, пусть даже под клятвой о молчании.

— Должны. Только знаешь, Миро, однажды в трактире я случайно подслушал, как тот, напившись, проклинал Ори. Теперь я понимаю, что Зорт догадывался, кто был насильником. Но он не хотел лишаться покровителя. Это его ложь погубила Эмте. Хвала предкам, что я не проговорился парню — не знаю, смог бы он тогда уйти достойно. Нет, Миро, кроме нас с тобой его некому помянуть.

Миро ненадолго выходит и возвращается, неся две кружки и мех с молодым вином. Я достаю свой кинжал, и вскоре мы молча пьём над погибшим вино с несколькими каплями нашей крови. Остатками я кроплю тело. Эмте не суждено быть погребённым как следует благородному, так пусть же хоть это мы сделаем как положено.

После полудня начинаются переговоры. Миро протягивает правителю Стерре листы папира и тот, проглядев их, смотрит на него в немом изумлении. В наших предложениях мы соглашаемся на поставки железа и руды, но они расписаны по урготским цехам. Меньше всего достаётся оружейникам. Конечно, рано или поздно оружие научатся делать и другие цеха, особенно если это будут не привычные мечи и палаши. Но здешние мастера сильно привержены традициям, а вожделенное железо ни один цех не даст просто так вырвать у себя из глотки. Наш расчёт на то, что бòльшинству представителей Ургота договор покажется выгодным. Павии же он даст время на то, чтобы прийти в себя после смуты, научиться выплавлять лучшее железо, делать махины, в том числе и военные, и поднакопить казну.

Мастера цехов быстро понимают, в чём тут суть, и тоже начинают просматривать наши листы, благо, Миро заготовил несколько копий. Вскоре между ними разгорается ожесточённый спор. Я неплохо знаю уроготский, но изобилие жаргона ставит меня в тупик. Однако и без слов понятно, что бòльше всего недоволен даже не оружейник, а глава горняков. Он из простолюдинов и не слишком заботится сейчас о своих манерах — размахивает рукам, дёргает себя за рыжую бороду, бòльшой рубиновый амулет на шее болтается туда-сюда. Его цех мы как раз не обделили, но Тимо считает, что этого мало. И если остальные не согласятся ему уступить, он готов даже настаивать, чтобы всем тогда уж досталось поровну, хотя горнякам это невыгодно. Оружейник, почуявший возможность отыграть своё, присоединяется к нему.