Марина Лис – Пепел Арканума (страница 2)

Элира очнулась на полу.

Она лежала на холодных досках, свернувшись калачиком, и её тело била крупная дрожь. Слёзы катились по щекам, горячие и бесконтрольные. Она плакала не от страха — к страху она привыкла. Она плакала от бессилия. От того, что она снова видела, снова знала, снова не могла ничего изменить.

Она слышала, как за окном кто-то прошёл по улице. Шаги были тяжёлыми, уверенными. Это был мистер Кобб. Он шёл к коровнику, чтобы начать свой день. Через полчаса она услышит крик Марты. Через час — плач соседей. К обеду в деревню приедет лекарь, который разведёт руками и скажет: «Сердце. Ничего не поделаешь. Возраст».

Она могла бы встать. Могла бы выбежать на улицу. Могла бы крикнуть ему: «Не ходи туда! Сегодня не ходи!» — но она знала, что будет дальше. Он посмотрит на неё как на сумасшедшую. Пожмёт плечами и пойдёт всё равно. Или, что ещё хуже, он испугается её взгляда, её «проклятых глаз», как их называли в деревне, и уйдёт. А потом умрёт где-нибудь в поле, подальше от дома, и Марта будет искать его до вечера, а найдёт уже мёртвого.

Она не могла победить судьбу. Она уже пыталась раньше. Три года назад она увидела смерть маленького Тимми Бейкера — тот должен был утонуть в реке, играя с друзьями. Она предупредила его мать. Та назвала её ведьмой и запретила детям подходить к ней. Тимми умер ровно через два дня.

Она предупреждала, и люди умирали. Она молчала, и люди умирали. Не было ни одной правильной дороги, ни одного выбора, который что-то менял. Она была как слепой котёнок, который пытался поймать собственную тень.

Элира подтянула колени к груди и обхватила их руками. Она была одна. Всегда одна.

Прошло, наверное, полчаса, прежде чем она смогла подняться. Ноги тряслись. В горле пересохло. Она нашарила на столе кувшин с водой — глиняный, треснутый, но всё ещё крепкий — и сделала несколько глотков. Вода была тёплой и отдавала глиной, но это было лучше, чем ничего.

Она должна была сделать вид, что ничего не случилось. Должна была умыться, одеться и пойти на кухню, где мать уже, наверное, пыталась встать с постели и приготовить завтрак, хотя её руки дрожали, а лицо было бледнее полотна.

Элира посмотрела на себя в маленькое, закопчённое зеркальце, которое висело на стене. Оттуда на неё смотрело лицо восемнадцатилетней девушки — слишком худое, с острыми скулами и большими тёмными глазами, которые казались чёрными в тусклом свете. Волосы, пепельно-русые, выбились из косы и торчали во все стороны. Под глазами залегли тени — постоянные спутники её бессонных ночей.

«Ты похожа на призрака», — подумала она. — «Призрака, который ждёт своего часа».

Она быстро заплела косу — привычные, отточенные движения, которые не требовали зеркала. Надела простую льняную рубашку и тёмную юбку, потёртую на коленях. Сверху набросила шерстяную шаль — единственную тёплую вещь, которая у неё была. Она досталась ей от бабушки, и шерсть уже изрядно свалялась, но зимой это спасало от холода.

Она вышла из своей комнаты — маленькой каморки, которая когда-то была кладовкой. Там едва помещалась кровать и старый шкаф. Пахло здесь сыростью и мышами. Мыши скреблись за стенами каждую ночь, и Элира уже привыкла к этому звуку, как привыкают к тиканью часов.

Коридор был узким и тёмным. Она прошла мимо двери в комнату матери и приостановилась. Из-за двери доносилось ровное дыхание — Ирма спала. Тихо. Спокойно. Не кашляла. Лекарство, которое она купила в городе месяц назад за последние медяки, действовало.

Элира прижалась лбом к холодной деревянной двери и прошептала:

— Я не дам тебе умереть. Слышишь? Я не дам тебе умереть.

Она не знала, как она это сделает. Но она это сделает. Она найдёт способ. Она всегда находила.

Кухня была маленькой и убогой. Плита — старая, каменная, с закопчённым дымоходом. Стол — доска на козлах. Полки с несколькими мисками, одна кастрюля и заварочный чайник, который много лет назад раскололся и был склеен смолой. В углу стоял ларь с мукой — почти пустой.

Элира разожгла огонь в печи. Это требовало усилий — дрова были сырыми, и ей пришлось несколько раз раздувать угли, пока пламя не занялось по-настоящему. Она поставила на огонь воду для чая. Чай был не настоящим — просто сушёные листья малины и мяты, которые они собирали летом. Но это создавало иллюзию того, что у них всё хорошо.

Она нарезала хлеб — чёрствый, вчерашний. Достала из погреба крынку с молоком — оно было кислым, но ещё съедобным. Большего у них не было. Голод стал привычным состоянием, как усталость или холод. Элира уже не помнила, когда в последний раз ела досыта. Наверное, тогда, когда отец был жив.

Отец.

Она замерла с ножом в руке, глядя на закопчённый потолок. Саймон Восс. Он был плотником. Умелым. Сильным. Он всегда возвращался домой с запахом древесины и смолы, и от его рук пахло сосной. Он погиб пять лет назад на лесоповале — сосна упала не в ту сторону, и он не успел отскочить. Элира не видела его смерти. Странно, но дар молчал тогда. Или он просто не хотел видеть того, как умирает отец?

Она не знала. Она до сих пор не знала, почему одни смерти она видит, а другие проходят мимо неё. Может быть, она видит только те, которые могла бы предотвратить, но не делает этого. Может быть, это божье наказание. Или шутка.

После смерти отца всё пошло прахом. Доходов не стало. Мать начала болеть — сначала просто кашель, потом хрипы, потом кровь. Лекарь сказал: «Это пепел. Магическая чахотка. Она не заразна, но лекарство стоит как целая деревня».

Им сказали, что Ирма Восс проживёт не больше трёх лет. Это было три года назад.

Элира не верила в чудеса. Но она верила в упрямство.

Она налила кипятка в две кружки — одну для себя, одну для матери. Кружки были треснутыми, но чистыми. Она всё держала в чистоте. Это было единственное, что она могла контролировать в своей жизни.

— Элира?

Голос матери донёсся из спальни. Тихий, слабый, с присвистом на каждом выдохе. В нём не было былой силы — той, что когда-то заставляла всю деревню слушаться Ирму Восс, самую лучшую кружевницу в округе.

— Я здесь, мама, — откликнулась Элира. — Не вставай. Я принесу тебе завтрак в постель.

— Мне лучше, — соврала мать. Но Элира знала, что это ложь. Она слышала, как в голосе матери дрожит боль. Как она пытается сделать звук глубже, чтобы скрыть хрип.

Элира взяла поднос — старый, со сколотым краем, но крепкий — и пошла в спальню.

Комната матери была светлее. Единственное окно выходило на восток, и утреннее солнце уже начинало золотить край горизонта. В комнате пахло лекарствами — горькими, травяными настойками, которые Элира готовила сама, и ладаном, которым она окуривала комнату, чтобы заглушить запах болезни.

Ирма Восс лежала на широкой кровати, укрытая стёганым одеялом, которое сама же и сшила много лет назад. Она была когда-то красавицей — высокой, стройной, с густыми каштановыми волосами и зелёными глазами, в которых горел огонь. Сейчас это была тень женщины. Кожа — серая, с желтизной. Щёки впалые. Волосы — тусклые, выпадающие. Глаза — огромные, лихорадочно блестящие.

Но она улыбалась. Она всегда улыбалась, когда видела дочь.

— Ты опять не спала, — сказала Ирма, хотя это был не вопрос.

— Спала, — соврала Элира. — Просто проснулась рано. Хотела приготовить тебе завтрак.

Она поставила поднос на тумбочку и помогла матери приподняться, подложив под спину подушки. Тело матери было лёгким — пугающе лёгким, как у ребёнка. Элира чувствовала ключицы под тонкой ночной рубашкой, и внутри неё всё сжималось от этого прикосновения.

— Пей, — сказала она, подавая кружку с чаем. — И ешь. Хлеб свежий. Я испекла его вчера, когда ты спала.

Она врала. Хлеб был вчерашним, но если мать подумает, что он свежий, она съест больше.

Ирма послушно отпила глоток чая и надкусила хлеб. Жевала она медленно, с трудом, но не жаловалась. Она никогда не жаловалась.

— Сегодня будет хороший день, — сказала она, глядя в окно. — Я чувствую. Я слышала, как воробьи запели. Они всегда поют к хорошей погоде.

— Или к дождю, — усмехнулась Элира, присаживаясь на край кровати.

— Нет, доченька. Сегодня будет солнце. Я знаю.

Они помолчали. Тишина была тёплой, почти уютной, хотя Элира знала, что это иллюзия. Она слышала, как за окном начинают просыпаться соседи — хлопают двери, скрипят калитки, кто-то ругается на собаку. Жизнь шла своим чередом.

И где-то там, в конце улицы, старый Томас Кобб уже, наверное, вышел из дома.

Элира зажмурилась. Она не хотела думать об этом. Не сейчас, когда мать смотрит на неё так тепло, так по-доброму, с той безусловной любовью, которую она не заслужила.

— Мама, — сказала она. — Я должна сказать тебе кое-что.

Ирма нахмурилась. Она всегда чувствовала, когда дочь собиралась сказать что-то важное. Может быть, это была материнская интуиция. Может быть, она просто научилась читать Элиру как книгу.

— Я слушаю, — сказала она.

Элира открыла рот, но слова застряли в горле. Она хотела сказать ей про видение. Про старика Кобба. Про то, что она снова видела смерть и снова не могла ничего сделать. Про то, что она чувствует себя чудовищем.

Но она посмотрела в глаза матери и не смогла. Не потому что боялась. Потому что знала: правда причинит ей боль. А боль сейчас была последним, что нужно Ирме Восс.

— Ничего, — выдохнула Элира. — Я просто хочу сказать, что люблю тебя.