Марина Лис – Игра разума (страница 8)

Место было пусто. Только помятая трава и… лежавший на земле маленький предмет. Новиков упал на колени, задыхаясь, рыча от бессилия. Он поднял предмет. Старый, потертый, оловянный солдатик. Один из тех, что были у него в детстве. Которых, казалось, не осталось ни одного.

На спине солдатика, тонким лезвием, была процарапана крошечная спираль. И цифры: 3 и 7 .

Рядом с цифрой 7 – капля свежей, еще не высохшей крови.

Рука Анны легла на его плечо. Он вздрогнул, дико обернулся. В ее глазах стояли слезы ужаса и жалости. Захаров подбежал, запыхавшись, с пистолетом в руке.

– Где? Видел его?!

Новиков беззвучно открыл рот, показывая солдатика. Его руки тряслись так, что фигурка чуть не выпала. Он не мог говорить. Слова застряли в горле, перекрытые комом ледяного ужаса и безумия.

Он видел лицо матери на мертвой женщине. Видел Охотника в тумане. Получил еще один "подарок". И понимал: игра вышла за все мыслимые границы. Васильев не просто убийца. Он – тень из его собственного прошлого. Демон, пришедший разрушить его настоящее. И следующей жертвой в этой спирали ужаса мог стать только он сам. Или все, что ему дорого.

Новиков сжал оловянного солдатика в кулаке, острые края впиваясь в ладонь. Боль была реальной. Единственной реальностью в этом рушащемся мире. Он поднял глаза на Анну. В ее взгляде он прочел то, чего боялся больше всего: она тоже видела его крик души. И видела, как глубоко он погрузился в бездну. Бездна смотрела в ответ. И звала его глубже.

Глава 8: Трещина

Кабинет Анны Морозовой был другим. Не таким, как у Новикова. Здесь не было холодной аналитической чистоты. Здесь царило тепло: мягкий свет торшера, плед на кресле, картины с пейзажами на стенах, запах лаванды и чего-то древесного, успокаивающего. Но сегодня это тепло не могло пробиться сквозь ледяную стену шока и опустошения, окружавшую Александра Новикова.

Он сидел в глубоком кресле, сгорбившись, как будто пытаясь стать меньше, невидимым. Одежда была помята, на руке – синяк от падения в парке, лицо – восковая маска с запавшими, лихорадочно блестящими глазами. В кулаке он все еще сжимал оловянного солдатика, острые грани впивались в ладонь, но он не чувствовал боли. Только холод. Всепроникающий холод, шедший изнутри.

Анна сидела напротив, не в своем врачебном кресле, а на низком пуфике, чтобы быть с ним на одном уровне. Ее лицо было бледным от бессонной ночи и непроходящей тревоги. Она наблюдала за ним, ее профессиональный взгляд фиксировал каждую микрореакцию: подрагивание века, нервный тик в уголке рта, пульсацию вены на виске. Но больше всего ее пугал взгляд. Он смотрел сквозь нее, сквозь стены, в какую-то ужасную внутреннюю бездну.

– Саша, – ее голос был тихим, как шелест листьев, чтобы не спугнуть. – Ты здесь. Со мной. В безопасности. Попробуй дышать глубже. Вдох… выдох…

Он механически повиновался, но дыхание было поверхностным, прерывистым. Его взгляд упал на солдатика в его руке. Крошечная спираль. Цифры 3 и 7. Капля крови, теперь уже темная, запекшаяся.

– Он был там, – прошептал Новиков, голос хриплый, чуждый. – Видел его. В тумане. Он… он знал, что я приду. Оставил это. – Он поднял солдатика. – Моего солдатика. Как он его достал? Где нашел? Как он знал?

– Саша, – Анна осторожно протянула руку, но не коснулась его. – Мы не знаем, был ли это он. Туман… стресс… твое состояние… Это могло быть видением. Навязчивым образом.

– Видением?! – Он резко поднял на нее глаза. В них вспыхнул дикий огонь. – Она была там! Мама! Ты видела? Видела ее лицо? Оно было… точь-в-точь… – Голос его сорвался. Он сглотнул, сжимая солдатика так, что пальцы побелели. – А имя? Мое имя на ней? Это видение?! Или это он… он нашел женщину, похожую… чтобы… чтобы сломать меня? Или… – Он замолчал, ужасная догадка мелькнула в его глазах, сделав их совсем безумными. – Или это была она? И она не погибла тогда? И он… он хранил ее все эти годы? Чтобы убить сейчас? Для меня?

– Саша, нет! – Анна не выдержала, схватила его холодные руки, зажатые вокруг солдатика. – Это была Елена Дмитриева! Мы проверили ДНК, отпечатки! Она реальный человек, с работой, семьей! Она не твоя мать!

Он смотрел на нее, не понимая. Или не желая понимать. Правда была слишком чудовищной в одном случае и слишком банальной – в другом. Но ни одна не объясняла как . Как он нашел двойника? Как он проник в самое святое – в его детскую боль?

– Он везде, – прошептал Новиков, отводя взгляд. – Он в моей голове, Анна. Он говорит со мной. Слышит мои мысли. Знает мои сны. Он… он знал про типографию. Про шрам. Про маму… – Он вдруг замер. Глаза его расширились. – Сеанс. Гипноз с Маргаритой. Тогда… тогда я услышал его голос впервые. Прямо в голове . Он… он был там ? В трансе? Со мной? Он слышал, как я ищу его?

Анна почувствовала, как по ее спине побежали мурашки. Теория "эмоционального резонанса", сверхэмпатии казалась уже недостаточной. Это было что-то другое. Что-то пугающе реальное в своей паранормальности или… признак глубокого психоза.

– Саша, гипноз – это измененное состояние сознания. Очень уязвимое. Твоя одержимость им… твоя травма… они могли создать проекцию. Очень яркую, очень реальную для тебя. Но это не значит, что он физически был там.

– Как ты знаешь ?! – он вырвал руки, вскочил. Солдатик упал на ковер с глухим стуком. – Ты не чувствовала его! Его ненависть! Его… удовольствие! Он играет со мной, Анна! Как кошка с мышкой! И парк… он выбрал парк не случайно! Мы там были! Я и Сережа! Мы играли! До пожара! Я помню ! – Он схватился за голову, сжимая виски. – Помню качели… песочницу… и его ! Мужчину! Того, с шрамом! Он приходил! Смотрел на нас! Иногда давал конфеты… а иногда… иногда смотрел так… страшно…

Анна встала перед ним, блокируя его бесцельную ходьбу по кабинету.

– Саша, стоп. Сейчас. – Ее голос приобрел ту самую терапевтическую твердость, которую она использовала с самыми сложными пациентами. – Ты на грани. Ты пережил чудовищный шок. Твоя память… она сейчас как раскаленное стекло. Любое прикосновение – и оно треснет. Ты не можешь доверять всему, что всплывает. Это могут быть фрагменты реальности, замешанные на страхе, на том, что ты знаешь о деле сейчас.

– Но я должен знать ! – в его голосе звучала отчаянная мольба. – Кто он? Кем он был для нас? Почему он сделал это? Почему он убил отца? Забрал Сережу? Почему мама… – Он не смог договорить.

– И ты узнаешь. Но не так. Не сейчас. – Анна взяла его лицо в руки, заставив посмотреть на себя. – Сейчас твой разум – поле боя. И он побеждает. Видишь? Он уже заставил тебя увидеть мать в незнакомой женщине. Заставил бежать в туман за призраком. Заставил сомневаться в реальности. Следующий шаг – он заставит тебя сломаться окончательно. Или… или сделать что-то необратимое. Я не могу этого допустить.

– Что ты предлагаешь? – прошептал он, в ее глазах ища спасения.

– Глубокий сеанс. Сейчас. Со мной. – Она говорила четко, уверенно, хотя внутри все сжималось от страха. Это был огромный риск. В его состоянии гипноз мог стать последней каплей, толкающей в пропасть. Но иного выхода не было. Нужно было попытаться структурировать хаос в его голове, найти опору в самом кошмаре. – Мы попробуем осторожно, под контролем, вернуться к тому пожару. Не к парку, не к вчерашнему дню. К источнику. К типографии. Найти якорь. Реальный, не искаженный образ. Договорились? Ты доверяешь мне?

Он смотрел на нее, на ее карие глаза, полные решимости и страха за него . Она была его единственной связью с миром, который стремительно расползался по швам. Он медленно кивнул.

– Доверяю.

Процедура была знакомой, но на этот раз Анна вела его с предельной осторожностью. Глубокое дыхание. Счет. Визуализация безопасного места – она выбрала его кабинет, его крепость разума. Постепенное погружение. Она следила за каждым его микродвижением, за ритмом дыхания, за пульсом на шее.

– Ты в безопасности, Саша. Я с тобой. Мы идем не в боль, а к пониманию. К свету в конце туннеля. Ты контролируешь процесс. Можешь остановиться в любой момент. – Ее голос был гидом в темноте. – Где ты? Что видишь?

Новиков дышал ровно, глубже. Лицо расслабилось, но под веками бегали быстрые движения глаз.

– Коридор… – его голос был глухим, отстраненным. – Длинный… в типографии. Темно. Панельные стены. Зеленые. Запах… краски. Машинного масла. И… дым. Чуть-чуть. – Он сморщился. – Страшно.

– Ты не один, Саша. Я с тобой. Мы просто наблюдатели. Что дальше?

– Бегу… – его дыхание участилось. – Бегу к выходу. Но выход… далеко. Огни аварийные… мигают. Красные. Как глаза. – Он замер. – Плач. Слышу плач. Сережа… это Сережа плачет. Надо помочь!

– Ты идешь на плач?

– Да… за угол… там он. Сидит. Прижался к стене. Коленки в крови… порезался? – Голос Новикова дрогнул. – Говорит: "Там папа… папа не встает…" – Он замолчал, лицо исказилось. – Дым… больше дыма! Густой! Горит! Там, в цеху! Где папа!

– Саша, дыши. Ты в безопасности. Дым – это память. Он не может тебе навредить сейчас. Где Сережа?

– Он… он смотрит на меня. Глаза большие… полные слез. И… рука. Он держит запястье. Там… кровь. И шрам… виден. Черный… как паук. – Новиков сглотнул. – Кто-то… идет. Из дыма. Высокий. Мужчина. В комбинезоне… весь в саже. Лица не видно… только глаза. Светятся. Злые. – Дыхание Новикова стало прерывистым, поверхностным. – Он… он несет… лом? Тяжелый… блестит…