Марина Лис – Игра разума (страница 7)

Новиков шагнул к комоду, протянул руку, чтобы взять фотографию. Его пальцы дрожали.

– Вот… вот же он… – прошептал он.

Но Галина Васильева бросилась вперед, как фурия. Она выхватила фотографию из его рук, прижала к груди.

– Не трогайте! Не трогайте его! Это мое! Все мое! Уходите! – Она рыдала, сползая на пол у комода, прижимая фотографию к себе, как последнюю святыню.

Захаров тяжело вздохнул.

– Пойдемте. Сегодня больше ничего не выжмем.

Они вышли на крыльцо под аккомпанемент ее сдавленных рыданий, доносившихся из дома. Воздух снаружи показался ледяным после затхлой атмосферы горя внутри. Новиков прислонился к стене дома, пытаясь перевести дыхание. Образ шрама на детской руке жгло сетчатку. Сергей Васильев. Шрам. Пожар. Исчезновение. И «Охотник» со шрамом на запястье. Цепочка смыкалась. Но чувство было не облегчением, а глубочайшим ужасом и непониманием. Как? Почему?

– Она что-то скрывает, – прошептал Захаров, закуривая новую сигарету. – Знала про шрам. Испугалась вопроса. Почему

– Вина, – тихо сказала Анна. Ее лицо было печальным. – Или страх. Может, шрам – результат ее недосмотра? Или… – она посмотрела на Новикова, – или она знает что-то о том дне, что не вошло в протоколы. Что-то, что заставляет ее бояться даже через двадцать лет.

Новиков молчал. В голове крутились обрывки его «воспоминания»: дым, крики, мужчина, ведущий мальчика за руку… Шрам на запясти мужчины? Или… был ли шрам у того мальчика? Он не помнил. Только страх. И плач. Не его плач.

– Саша? – Анна тронула его руку. – Ты опять… где ты?

Он вздрогнул, вернувшись в реальность.

– Я… я видел эту фотографию. Шрам. Он был. Она солгала.

– Мы все видели, – кивнул Захаров. – Значит, Васильев – наш парень. Выжил. Или его вытащили. И теперь он мстит миру. Классика. Осталось понять – за что конкретно. И причем тут его типографии и эти символы.

Новиков хотел сказать о мужчине из своего видения, о возможном втором ребенке (себе?), о цифрах 3 и 7. Но слова застряли в горле. Это было слишком шатко. Слишком лично. Слишком… безумно.

В этот момент зазвонил телефон Захарова. Он отозвался, нахмурившись. Слушал минуту, лицо его становилось все мрачнее, каменело.

– Где? – выдохнул он. – Черт! Едем! Сейчас! – Он бросил окурок. – Пошли. Нашли четвертую. В парке «Юность». И… – он посмотрел на Новикова с каким-то странным, почти сочувствующим выражением, – там есть символ. И послание. На этот раз… с твоим именем, Новиков.

Ледяная волна прокатилась по телу Александра. Его имя. На месте убийства. Игра перешла в открытую фазу. «Охотник» не просто знал о нем. Он вступил с ним в прямой диалог. Кровью.

– Парк «Юность»… – пробормотал Новиков, машинально следуя к машине. В голове мелькнуло письмо: 3 и 7 . Парк… Парк был открыт 37 лет назад? Или… – Он вдруг вспомнил детскую фотографию Сергея с велосипедом. Где она была сделана? На фоне знакомых качелей… Парк «Юность». Место, где он играл до пожара.

Типография ждет… Слова Маргариты эхом отозвались в сознании. Но теперь они звучали иначе. Это было не предупреждение. Это была констатация. Приглашение. И следующее место было выбрано не случайно. Оно было из прошлого Сергея Васильева. А значит… возможно, и его, Новикова, прошлого тоже.

Он сел в машину рядом с Анной. Ее рука легла на его холодную ладонь, сжимая ее с силой.

– Держись, – прошептала она. – Мы вместе.

Но Новиков не чувствовал тепла. Он чувствовал лишь ледяной ветер, дующий из прошлого, и пристальный взгляд «Охотника», следящего за ним из каждой тени. Они ехали в парк «Юность». На встречу с новой жертвой. И с посланием, написанным для него кровью. Тени детства сгущались, готовые поглотить настоящее.

Глава 7: Лицо из Прошлого

Парк «Юность» в предрассветном тумане напоминал декорацию к фильму ужасов. Желтые листья, мокрые и тяжелые, пластом лежали на тропинках. Фонари, редкие и тусклые, создавали островки света в серой, дышащей сыростью мгле. Воздух был неподвижным, зловеще тихим, нарушаемым лишь скрипом полицейских ботинок по гравию и приглушенными командами.

Александр Новиков шел по знакомой аллее. Слишком знакомой. Качели, покосившиеся от времени, но все те же. Горка, с облупившейся краской. Песочница, теперь заросшая бурьяном. Он знал это место. Не из фотографий Сергея Васильева. Из собственного детства. Смутные образы: солнце, смех, ощущение свободы… и тревожная тень, нависающая над счастливыми картинками. Почему тревожная?

Захаров шел впереди, его фигура в плаще казалась монолитной в тумане. Анна держала Новикова под руку, ее пальцы впивались в его предплечье – не только для поддержки, но и как якорь, удерживающий его от того, чтобы сорваться в безумие. Он чувствовал ее напряжение, ее страх – не только за дело, но и за него.

– Там, у ротонды, – бросил через плечо Захаров, не оборачиваясь. Его голос был тусклым, как погода. – И… приготовься, Новиков. Это… ад.

Они миновали последний поворот. Ротонда – некогда белоснежная, ныне серая от грязи и времени, с облупившимися колоннами – предстала перед ними. Вокруг нее суетились криминалисты в белых комбинезонах, вспышки фотокамер выхватывали из тумана жуткие фрагменты.

Тело женщины было расположено на ступенях ротонды, прислонено к центральной колонне. Поза неестественно прямая, как будто она сидела, наблюдая за парком. Голова была слегка наклонена, длинные темные волосы падали на плечи, частично скрывая лицо. Руки лежали на коленях, ладонями вверх. На открытой шее – аккуратный, глубокий разрез, как и у предыдущих жертв. Но не это заставило Новикова остановиться, как вкопанного.

Весь передник ее светлого платья, от шеи до пояса, был покрыт сложным, тщательно выведенным узором. Кровь, еще не совсем запекшаяся, придавала ему ужасающий глянец. Это был не глаз-паутина. Это была спираль . Огромная, закручивающаяся внутрь себя, как галактика безумия, написанная на человеческой плоти. И в самом ее центре, чуть ниже ключиц, где сходились кровавые витки, было вырезано одно слово. Каллиграфически четко, черной краской поверх крови, или… чем-то еще:

НОВИКОВ

Имя. Его имя. Горело на груди мертвой женщины, как клеймо. Как приговор. Воздух вырвался из легких Новикова с хрипом. Он почувствовал, как Анна сжала его руку до боли. Захаров обернулся, его лицо было каменным, но в глазах читалось: Я же предупреждал.

– Жертва – Елена Дмитриева, тридцать два года, – тихо сказал Петров, подходя к ним. Он был бледен. – Пропала вчера вечером по дороге с работы. Нашли час назад. Символ… он новый. И… – он кивнул на имя, – это явно для вас, доктор.

Новиков не слышал. Его взгляд был прикован к лицу жертвы. Туман и тень от волос мешали разглядеть детали, но… очертания. Форма подбородка. Разрез глаз, прикрытых веками. Что-то неуловимо… знакомое. Ледяная волна страха накрыла его с головой. Нет. Не может быть.

Он сделал шаг вперед, потом еще один, отстраняясь от Анны, не слыша ее испуганного шепота: «Саша, не надо!». Он должен был увидеть. Должен был убедиться, что это кошмар, а не… не то, что ему мерещилось. Он подошел ближе, преодолевая тошноту и головокружение, миновал остолбеневшего криминалиста. Взгляд его скользнул по имени – его имени – на ее груди, и на миг ему показалось, что буквы шевельнулись, как черные муравьи. Он зажмурился, открыл. Нет. Кровь и краска.

И тогда он поднял взгляд на ее лицо.

Туман словно рассеялся на мгновение. Или это его сознание выдало нужный фокус. Он увидел черты ясно. Высокие скулы. Тонкий, чуть вздернутый нос. Дугу бровей… Даже маленькую родинку над левой бровью.

Мама.

Слово не прозвучало вслух. Оно взорвалось внутри его черепа, разрывая ткань реальности. Перед ним лежала не Елена Дмитриева. Лежала его мать . Молодая, такой, какой она была на старых фотографиях, которые он сжигал годами, потому что не мог смотреть на них без боли. Той боли, что жила в нем смутным, вытесненным ужасом после пожара, после ее исчезновения из его жизни.

"Она не пережила потерю… ушла…" – туманная фраза тети, воспитывавшей его. Но тело… тело не нашли. Как тело Сергея Васильева.

Время остановилось. Звуки – шелест листьев, голоса полицейских, щелчки камер – исчезли. Он видел только ее лицо. Мертвое. Спокойное. С его именем, вырезанным на груди. И спираль. Спираль, как шрам на руке Сергея. Как символ в письме.

Мама. Это мама. Он убил маму. Он убил ее тогда? Или… сейчас? Как? Почему?

Логика рассыпалась. Разум затопил черный, леденящий ужас. Он услышал хруст гравия за спиной. Обернулся. В тумане, между деревьями, метрах в двадцати, стояла высокая фигура. Неясная, как тень. Но он знал . Знавал эту позу, этот наклон головы. И на мгновение, сквозь пелену тумана, ему показалось, что фигура подняла руку. И на запястье блеснуло что-то темное, извилистое. Шрам.

Для тебя, Александр, – прозвучал тот самый, ледяной внутренний голос, заполнив все пространство его сознания. Первая ласточка. Помнишь?

Новиков закричал. Не крик ужаса. Долгий, нечеловеческий, душераздирающий вопль агонии и бессилия. Он бросился вперед, не к телу, а к тому месту, где стояла тень. Слепо, сбивая с ног оцепеневшего Петрова, падая, вставая, снова бежал.

– Новиков! Стой! – заревел Захаров.

– Саша! Нет! – крикнула Анна, бросившись за ним.

Но он не слышал. Он бежал сквозь туман, сквозь кусты, к месту, где стоял призрак. Туда, где только что был Охотник . Васильев. Убийца его матери? Его собственного прошлого? Его рассудка.