Марина Лис – Игра разума (страница 9)
– Он видит вас?
– Видит… смотрит… прямо на меня. Улыбается? Нет… оскал. Как у зверя. – Тело Новикова напряглось, как струна. – Идет к нам! Быстро! Сережа кричит! Я… я хочу бежать… но ноги не идут! – На лбу у него выступил пот.
– Саша, это воспоминание. Он не может тебя тронуть. Ты сильный. Ты можешь наблюдать. Что он делает?
– Хватает… Сережу! За руку! Тот кричит! Бьется! – Новиков заерзал в кресле. – А я… стою… как истукан! Трус! Трус! – В его голосе прозвучала ненависть к себе. – Мужчина… он… поднимает лом… Сережа закрывает лицо… а он… он бьет! Не по Сереже! Рядом! По трупу! По… по папе! Он бьет по папе! Снова и снова! – Новиков застонал. – Кровь… кости… хруст… Сережа орет! А мужчина… смеется! Хрипло… как демон! И смотрит на меня! Говорит… говорит…
– Что говорит, Саша? – Анна едва дышала, ее сердце колотилось. Она видела, как опасно глубоко он зашел.
– "Маленький свидетель… – голос Новикова стал неестественно низким, пародируя чужой, – …будешь помнить. Будешь бояться. И когда придет время… найду тебя. Заткну." – Новиков резко дернулся. – Он… он тянет руку ко мне! На запястье… шрам! Тот самый! Спираль! Черная! И… и нож! Вытаскивает нож! Не к Сереже… ко мне! Ко мне! – Он закричал, настоящим, диким криком ужаса, вырываясь из транса. – ОН ИДЕТ КО МНЕ!
Он вскочил, опрокинув кресло. Глаза были безумными, полными паники, не видящими реальности. Он отчаянно озирался, ища угрозу, заслоняясь руками.
– Здесь! Он здесь! Видишь?! В углу! Тень! С ножом! – Он отпрянул, налетел на стол, сбил лампу. Стекло разбилось с грохотом.
– Саша! Нет! Это я! Анна! – Она бросилась к нему, пытаясь поймать его взгляд, схватить за руки. – Это воспоминание! Прошлое! Его нет здесь!
– Лжет! – закричал он, вырываясь. Его взгляд упал на ее руку, державшую его. На белое запястье. И вдруг… ему почудилось. Темная линия. Спираль. Шрам. Как у него . Как у Сережи. Как на солдатике.
– Ты! – прошипел он с ледяной ненавистью и ужасом. – Ты с ним! Ты всегда с ним была! – Он оттолкнул ее с дикой силой.
Анна отлетела назад, ударившись плечом о книжный шкаф. Боль пронзила ее, но хуже было другое – абсолютное, животное недоверие и страх в его глазах. Он смотрел на нее, как на врага.
– Саша, прошу… – она попыталась встать, но боль сковала движение.
Но он уже не слышал. Он увидел движение за окном. В сумерках начинающегося вечера, на тротуаре напротив клиники, стояла высокая фигура. Неясная в наступающей темноте, но поза… та самая. И рука, поднятая в странном, знаковом жесте. Словно приветствие. Или вызов.
Пришло время, Александр, – голос прозвучал в голове Новикова, ясный и неумолимый. Она тебе не нужна. Она только помеха. Мы ждем. Только ты и я.
Новиков зарычал, как загнанный зверь. Он бросился к двери, не оглядываясь на Анну, которая звала его, хрипя от боли и отчаяния. Он выбежал в коридор, затем на улицу, в прохладный вечерний воздух. Фигура напротив исчезла. Но на асфальте, там, где она стояла, лежал предмет. Новиков подбежал. Белый конверт. Такой же, как тот, что был у него в ящике.
Он разорвал его дрожащими руками. Внутри – фотография. Старая, пожелтевшая. Два мальчика лет шести-семи на фоне качелей парка "Юность". Один – светловолосый, с ямочками, Сергей Васильев. Второй – темноволосый, с серьезными серыми глазами. Он сам. Александр Новиков. Они смеются, обнявшись. На обороте – знакомым каллиграфическим почерком:
Ниже – кровавый отпечаток пальца. И процарапанная спираль.
Новиков стоял, сжимая фотографию, глядя в пустоту, куда исчезла тень. Весь мир сузился до этого клочка бумаги, до крови на ней, до лиц детей, не знающих, какое будущее их ждет. До ультиматума.
Он обернулся к клинике. В окне кабинета Анны горел свет. Он видел ее силуэт. Она стояла, держась за плечо, смотрела на него. Ее лицо было бледным пятном страдания. Она была его якорем. Его реальностью. Его… помехой?
"Она тебе не нужна. Она только помеха."
Ледяная решимость, странная и пугающая, спустилась на него. Он повернулся и быстро зашагал прочь от клиники, в сторону гаража. Он должен был ехать. В типографию. Один. Закончить то, что началось двадцать два года назад.
Он не оглянулся, когда услышал, как входная дверь клиники распахнулась, и Анна крикнула его имя. Крик был полон боли и предчувствия беды. Он заглушил его звуком заводимого двигателя.
Трещина в его разуме прошла насквозь, разделив прошлое и настоящее, любовь и одержимость, реальность и кошмар. И в эту трещину устремилась тьма, зовущая его на последнюю игру в Старой Типографии. Игрок сделал свой выбор. Пешка двинулась навстречу Королю.
▌ Часть 2: Лабиринт Отражений
Глава 9: Лабиринт Страха
Заброшенная Типография №3 в полночь была не зданием, а воплощением кошмара. Гигантская, почерневшая от времени и копоти коробка, она вставала из темноты, как мертвый великан. Окна зияли пустыми глазницами, некоторые забитыми гнилыми досками. Ветер гудел в разбитых стеклах и свистел в щелях, создавая жуткую, живую симфонию скрежета и стонов. Воздух был пропитан запахом вековой пыли, старой бумаги, ржавчины и чем-то еще – сладковатым, гнилостным, как запах давно забытой смерти.
Александр Новиков стоял перед огромными, покосившимися воротами. Двигатель его машины, заглушенный в сотне метров отсюда, еще тикал, остывая, последний звук уходящего мира. В руке он сжимал фонарик, луч которого дрожал, выхватывая из мрака облупившуюся краску, ржавые цепи и огромный амбарный замок. Замок был открыт. Цепи свободно свисали. Приглашение было искренним.
Слова из письма горели в его сознании. Он был один. Как и требовалось. Анна… мысль о ней пронзила его острой болью и стыдом. Ее лицо, искаженное болью и непониманием, когда он толкнул ее… Ее крик, когда он уезжал… Он оставил ее. Ради чего? Ради встречи с призраком? С убийцей? С собственной гибелью?
Но отступать было поздно. И не только из-за угрозы Васильева "начать без него". Отступать означало признать, что все – его страх, его сны, его безумие – сильнее его. Что "Охотник" выиграл. Он толкнул тяжелую створку ворот. Металл заскрипел, пронзительно и громко в мертвой тишине, открывая черную пасть входа.
Внутри царила абсолютная, гнетущая темнота. Луч фонарика пробивал ее, как тонкий кинжал, выхватывая фрагменты апокалиптического пейзажа: горы искореженного металла – остатки печатных машин; гниющие паллеты с рассыпавшейся макулатурой, похожие на гигантские грибницы; свисающие с потолка, как кишки, кабели; слои пыли, лежащие саваном на всем. Воздух был спертым, дышать было тяжело. И тишина… Тишина была живой, напряженной, словно само здание затаило дыхае, ожидая его.
Добро пожаловать домой, Александр, – шепот прозвучал не в ушах, а прямо в костях черепа. Ледяной. Знакомый. – Надеюсь, не забыл дорогу?
Новиков вздрогнул, едва не выронив фонарь. Он навел луч вглубь цеха, туда, откуда, казалось, донесся шепот. Никого. Только тени, пляшущие на стенах от его дрожащего света.
– Васильев! – крикнул он, и его голос, хриплый от напряжения, разбился о стены, вернувшись жалким эхом. – Я здесь! Вылезай! Покажи свое лицо, трус!
Ответом был лишь скрежет металла где-то высоко под потолком, словно гигантский механизм начал двигаться. Потом – тихий, едва уловимый звук. Как падение капли воды. Но в следующее мгновение Новиков понял ошибку. Это был не звук. Это было ощущение. Легкий хлопок за спиной.
Он резко обернулся. Массивные ворота, которые он оставил приоткрытыми, теперь были плотно закрыты. Из щели между створками торчал толстый металлический штырь – явно вбитый снаружи. Его заперли.
Паника, холодная и липкая, поползла по спине. Он бросился к воротам, тряся ручки, толкая плечом. Металл не поддавался. Он был в ловушке. В огромной, темной, кишащей тенями ловушке с убийцей.
Игра начинается, Свидетель, – голос снова прошелестел в сознании. – Правила просты: найди меня. Или найди то, что осталось от тебя здесь. На выбор. Время пошло.
Новиков прижался спиной к холодным воротам, пытаясь унять бешеный стук сердца. Страх парализовал, но ярость – ярость на себя, на Васильева, на весь этот ад – давала силы. Он не мог стоять здесь. Он должен был идти. Вглубь. Навстречу кошмару.
Он направил луч фонаря вперед, в сердце цеха. Там, вдалеке, мерцал слабый, колеблющийся свет. Как огонек свечи. Или… сигнальный фонарь. Цель. Или ловушка.
Шаг. Еще шаг. Каждый звук – скрип подошвы по пыли, шорох бумаги под ногой – громко отдавался в тишине. Тени оживали, принимая чудовищные очертания: то кого-то крадущегося, то замахивающегося, то просто смотрящего из темноты пустыми глазницами. Он чувствовал на себе взгляды. Множество взглядов. Он здесь. Он везде.
Он миновал груду искореженного металла – возможно, остатки гильотины для резки бумаги. И вдруг луч фонаря выхватил на полу ярко-красную стрелу, нарисованную краской. Она указывала вправо, в узкий проход между высокими стеллажами с рассыпавшимися стопками бумаги.
Первый шаг, – усмехнулся голос в голове. – Послушный мальчик.
Новиков свернул в проход. Стеллажи нависали над ним, грозя обрушиться. Запах гниющей бумаги стал невыносимым. Он прошел метров десять, когда услышал тихий щелчок у себя под ногами. Инстинкт сработал быстрее мысли. Он отпрыгнул назад.