Марина Лис – Игра разума (страница 6)
Новиков вскрикнул, отшатнувшись от Анны, как от огня. Чашка с эспрессо упала на пол, разбившись с грохотом. Все в столовой обернулись
– Саша! – Анна схватила его за руки, ее лицо было искажено страхом. – Что с тобой? Что ты увидел?
Он не мог говорить. Воздух перестал поступать в легкие. Грудная клетка сжалась тисками. Комната закружилась. Тени в углах столовой ожили, потянулись к нему. Он услышал смех. Тот самый, тихий, жуткий смех из сна Ирины Тарасовой. И голос:
– Нет! – вырвалось у него хриплым шепотом. Он вырвался из рук Анны и бросился прочь из столовой, не разбирая пути. Ему нужно было выбраться. На воздух. Прочь от этих стен, от этих теней, от этого голоса. Он ворвался в ближайший туалет, захлопнул дверь кабинки, прислонился лбом к холодному пластику стены, пытаясь заглушить бешеный стук сердца. Дрожь сотрясала все тело. Он чувствовал запах гари. Настоящий. Прямо здесь. Запах пожара из типографии. Из его прошлого? Или из его безумия?
Сергей Васильев. Исчезнувший ребенок. Стал ли он «Охотником»? Или… что-то случилось с ним в тот день? Что-то, что видел он , Александр Новиков, семилетний мальчик? Почему он не помнит? Почему только страх?
Стук в дверь кабинки. Осторожный. Тревожный.
– Саша? Это я. Открой. Пожалуйста.
Голос Анны. Якорь. Он медленно, дрожащей рукой, отодвинул засов. Она стояла снаружи, ее лицо было бледным, но сосредоточенным. В руках – бумажный стаканчик с водой.
– Дыши, – приказала она мягко, но твердо. – Медленно. Глубоко. Вдох… выдох. Со мной.
Он послушно пытался дышать, глядя на нее, как утопающий на спасательный круг. Запах гари постепенно рассеивался. Сердцебиение замедлялось, но дрожь не проходила.
– Паническая атака, – тихо сказала Анна, когда его дыхание более-менее выровнялось. – Сильнейшая. Это реакция на травму, Саша. На вскрытие старой, глубокой раны. Ты не можешь так продолжать. Тебе нужен перерыв. Настоящий. И терапия.
– Нет времени, – прошептал он, отпивая воду. Жидкость обжигала горло. – Васильев… мальчик… Захаров ждет. Нужно ехать к матери.
– Я поеду с тобой, – заявила Анна. – Не как твой психиатр. Как твой друг. И как врач, который не даст тебе развалиться на части. Но, Саша, – она взяла его лицо в руки, заставив посмотреть себе в глаза, – если он – Васильев… если он связан с твоим прошлым… это делает тебя не объективным наблюдателем, а мишенью. Прямой мишенью. Ты это осознаешь?
Он осознавал. Слишком хорошо. Каждый нерв в его теле кричал об опасности. Но отступить означало проиграть. Отдать «Охотнику» победу. И, возможно, потерять себя окончательно в этом лабиринте страха и забытых воспоминаний.
– Осознаю, – сказал он, выпрямляясь. Остатки паники еще висели в мышцах, но воля вернулась. Хрупкая, но железная. – Но я должен это сделать. Должен узнать правду. О нем. И о себе.
Анна смотрела на него с бездонной грустью и восхищением.
– Тогда поехали. Но держись за меня. В прямом и переносном смысле. И помни – я здесь.
Они вышли из туалета. Коридор клиники показался Новикову чуть менее враждебным. Но тени все еще таились в углах. А в кармане его пиджака лежал листок с адресом Галины Васильевой, матери пропавшего мальчика. Имя Сергей Васильев горело в его сознании, как клеймо. Игрок сделал следующий ход, ступив на поле, где прошлое и настоящее сплелись в смертоносный клубок. Игра в поликлинике закончилась. Начиналась игра с огнем. И с призраками.
Перед выходом Новиков машинально заглянул в почтовый ящик у своего кабинета. Среди счетов и рекламы лежал обычный белый конверт. Без марки. Без обратного адреса. Только его имя: «Александру Новикову». Написанное от руки. Узнаваемо четким, почти каллиграфическим почерком.
Сердце Новикова пропустило удар. Он разорвал конверт. Внутри был лист бумаги. Чистый. И только в центре – тщательно, черными чернилами выведенный символ. Не глаз-паутина. Первый символ. Простые перекрещенные линии и круг. Как в его кошмаре. И под ним – две цифры: «3» и «7». Рядом с семеркой была нарисована маленькая, едва заметная спираль.
Три… семь… Что это? Номер дома? Дата? Код? Или… возраст? Мальчику в типографии было семь. Ему тогда было… три? Новиков сглотнул комок в горле. Игра продолжалась. И «Охотник» только что подтвердил: он знает все . Даже то, чего не помнил сам Новиков.
Глава 6: Тени Детства
Дом Галины Васильевой стоял на тихой, утопавшей в осенней листве улочке, словно застряв во времени. Одноэтажный, когда-то аккуратный, теперь он выглядел обветшалым: облупившаяся краска, пожелтевшие занавески, приоткрытая калитка, скрипевшая на ржавых петлях как предсмертный стон. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом сырой листвы, старого дерева и… тихой, застарелой скорби.
Анна вышла из машины первой, ее взгляд профессионально скользнул по фасаду, отметив запустение. Новиков последовал за ней медленно, словно шел по минному полю. Каждый шаг отдавался эхом в его висках. Адрес на листке пылал: ул. Садовая, 17. Цифры из письма – 3 и 7 – вертелись в голове, как навязчивая мелодия. Семнадцать? Три и семь – десять? Никакой связи. Или…
Захаров и Петров уже ждали у крыльца. Детектив курил, его лицо было мрачным, как туча.
– Ждет. Предупреждена. Но… – он бросил окурок, раздавил его каблуком. – Готовься. Она не из легких. Живет в том дне двадцать два года.
Дверь открылась прежде, чем они успели постучать. В проеме стояла женщина. Высокая, сухая, почти аскетичная. Седые волосы были туго затянуты в узел, лицо – маска из морщин и непробиваемой, каменной печали. Но глаза… Глаза Галины Васильевой были живыми. Слишком живыми. Глубокими, темными, как колодцы, полными невыплаканных слез и… чего-то еще. Настороженности? Недоверия? Страха?
– Заходите, – ее голос был низким, хрипловатым, лишенным интонаций. – Места мало. Не обессудьте.
Внутри пахло лекарствами, воском для пола и пылью. Крошечная гостиная была заставлена старой мебелью, покрытой кружевными салфетками. Повсюду – фотографии. Мальчик. Сергей. На руках у матери, с велосипедом, в школьной форме с белым бантом. Улыбающийся, светловолосый, с ямочками на щеках. Совсем не похожий на монстра, которого они искали. На стене, в самом видном месте – увеличенный портрет. Сергею лет шесть. Ясные, доверчивые глаза смотрели прямо на вошедших.
Новиков почувствовал, как что-то сжимает его горло. Семь лет… Всего год разницы с тем, что было на роковой фотографии. Он отыскал взглядом Анну. Она стояла рядом, ее присутствие было единственной опорой в этом доме застывшего горя
– Галина Петровна, – начал Захаров, стараясь смягчить свой обычно грубоватый тон. – Спасибо, что согласились поговорить. Это Александр Новиков, психолог, и Анна Морозова, психиатр. Они помогают нам в расследовании. Мы… мы наткнулись на дело о пожаре. В «Типографии №3». Где… где пропал ваш Сережа.
При упоминании имени и типографии женщина вздрогнула, будто от удара током. Ее пальцы вцепились в подлокотник кресла, костяшки побелели.
– Пропал? – она прошипела. – Сгорел . Они сказали – сгорел. Ничего не осталось. Ничего! – Ее голос сорвался на крик, но тут же угас, сменившись ледяным шепотом. – Зачем вы пришли? Что еще можно узнать? Прошло двадцать два года. Оставьте мертвых в покое.
– Мы не уверены, что он мертв, Галина Петровна, – осторожно вступил Новиков. Его собственный голос звучал чужим. – Есть… обстоятельства. Возможно, кто-то выжил. Или… – он не решился сказать «стал убийцей»
Женщина резко подняла на него взгляд. Ее темные глаза просверлили его насквозь.
– Выжил? – она горько усмехнулась. – В том аду? Даже взрослые сгорели заживо! Он был ребенком! Маленьким! Какие могут быть «обстоятельства»? – Она встала, подошла к портрету, коснулась стекла дрожащими пальцами. – Он здесь. Только здесь. Больше его нигде нет.
Анна мягко подошла к ней.
– Галина Петровна, мы понимаем вашу боль. Невероятную. Но нам очень нужна ваша помощь. Возможно, это спасет чью-то жизнь сейчас. – Она указала на фотографии. – У Сережи… были ли у него какие-то особые приметы? Родимые пятна? Шрамы? Может, он когда-то обжегся? Особенно… на руках?
Галина Петровна замерла. Ее спина напряглась. Она медленно повернулась к ним. В ее взгляде промелькнуло что-то дикое, животное. Страх? Вина?
– Шрамы? – она выдохнула. – Нет. Он был… чистый. Как ангел. – Но ее глаза избегали встречи с их взглядами. Она снова отвернулась к портрету.
Новиков почувствовал ледяную иглу в сердце. Она лжет. Или… недоговаривает. Почему? Что она скрывает?
– Галина Петровна, – настаивала Анна, голосом мягким, но неотступным. – Любая мелочь. Даже маленький шрам. От падения, от ожога… Может, он что-то повредил, играя? На запястье, например?
Женщина резко обернулась. Ее лицо исказилось.
– На запястье? – ее шепот был едва слышен, но в нем слышался ужас. – Кто вам сказал? Кто?! – Она вдруг схватилась за голову. – Уходите! Все! Уходите! Я ничего не знаю! Сережа сгорел! Оставьте нас в покое!
– Галина Петровна, пожалуйста… – начал Захаров, но женщина закричала, настоящим, пронзительным криком отчаяния:
– Вон! Вон отсюда! Не мучайте меня
Петров шагнул вперед, готовый вмешаться, но Анна остановила его жестом. Она посмотрела на Новикова. Он стоял бледный, прикованный взглядом к одной фотографии. Не к портрету. К маленькой, затерявшейся среди других на комоде. Сергею лет пять. Он в майке и шортах, смеется, замахиваясь игрушечным самолетиком. И на его левом запястье… чуть выше сгиба… виден темный, неровный участок кожи. Как будто ожог. Или… шрам. Форма – извилистая линия. Как спираль.