Марина Лис – Игра разума (страница 3)
Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, пытаясь визуализировать. Не жертву. Убийцу. Мужчину (статистика и особенности преступлений указывали на это). Сильного физически, чтобы перемещать тела, устанавливать их в нужных позах. Терпеливого. Спокойного. Хладнокровного до ледяной бездны. Каким он был в тот момент, когда выводил ножом эти безупречные линии? Какие мысли текли в его голове? Какое чувство он испытывал? Торжество? Блаженство? Пустоту?
Новиков попытался войти в этот образ. Представить тяжесть ножа в руке. Холод металла. Сопротивление кожи. Тепло крови. Точность движений, требующая полной концентрации, отрешенности от всего, кроме акта творения… акта разрушения. Он глубоко вдохнул, и вдруг его собственное сердце забилось чуть чаще. В горле пересохло. Не страх. Не отвращение. Странное, щекочущее нервы возбуждение от этой концентрации силы, от этого абсолютного контроля. Контроля над жизнью и смертью.
Он резко открыл глаза, отшатнувшись от стола, как от чего-то раскаленного. "Что это было?" – пронеслось в голове. Эмпатия? Или нечто более темное? Он потёр виски. Усталость. Просто усталость и перегрузка. Он встал, подошел к окну. Город жил своей ночной жизнью, далекой и нереальной по сравнению с миром папки Захарова.
Взгляд его упал на фотографию заброшенной типографии. "Типография №3". Это название снова зацепило что-то в глубине памяти. Туманный образ. Запах типографской краски? Гул машин? Детский смех? Нет… не смех. Что-то другое. Тревожное. Он не мог разобрать. Как назойливый комар, жужжащий у виска.
Он вернулся к доске, к символам. Его внимание привлекло нечто, что он раньше упустил. На всех трех фотографиях мест преступлений, в углу кадра, едва заметно, виднелся один и тот же предмет. Вернее, его отсутствие. На стене переулка – след от снятой таблички. На дереве в парке – скол коры, где явно что-то висело. И в типографии – пустой крюк на стене, рядом с которым виднелся прямоугольник менее пыльной стены.
Он что-то забирает. Сувенир? Трофей? Или… часть ритуала? Мысль била током. Это была первая реальная зацепка, выходящая за рамки символов на телах. Что он забирал? Таблички? Номера? Названия мест? Зачем?
Новиков схватил блокнот, записывая яростно:
Он чувствовал прилив адреналина. Озарение. Это было что-то . Небольшое, но реальное. Окно в логику убийцы. Он потянулся к телефону, чтобы позвонить Захарову, но взгляд снова зацепился за символ. За этот глаз-паутину. И вдруг… ему показалось, что спирали чуть сдвинулись. Как будто глаз моргнул .
Новиков замер. Сердце гулко стукнуло в груди. Он прищурился, подошел ближе к фотографии. Нет. Бумага. Чернила. Фотопечать. Это был просто снимок. Игра света? Усталость? Он отвернулся, но ощущение пристального взгляда в спину не исчезло. Он резко обернулся – в кабинете никого. Только тени от мебели, удлиненные светом лампы, казались вдруг чужими, угрожающими.
– Черт, – прошептал он, потирая глаза. – Собирайся, Новиков. Пора домой.
Он стал собирать бумаги в папку, стараясь не смотреть на символы. Но тревожное возбуждение от находки смешивалось с холодком странного страха. От того взгляда. От этого названия – "Типография №3". От собственной мимолетной реакции на воображаемое ощущение ножа и крови.
Дверь кабинета тихо открылась. В проеме стояла Анна. Она уже не в халате, в темном пальто, с сумкой через плечо. Ее лицо выражало беспокойство
– Саша? Ты все еще здесь? Уже полночь.
Он вздрогнул, не ожидая ее. – Анна? Я… да. Нашел кое-что интересное. – Он показал на заметку в блокноте про артефакты. – Он что-то забирает с мест.
Анна подошла, взглянула на записи, потом на его лицо. Ее взгляд стал острым, диагностирующим.
– Это хорошо. Но ты выглядишь… ужасно. Бледный, глаза воспаленные. Ты ел хоть что-то?
– Кофе, – отмахнулся он, избегая ее взгляда, пряча папку в портфель.
– Кофе – не еда. – Она положила руку ему на лоб. Ее прикосновение было прохладным и неожиданно приятным. – И ты весь напряжен, как струна. Что случилось?
Новиков колебался. Рассказать про моргающий символ? Про странное возбуждение? Она подумает, что он сходит с ума. Или что работа уже берет свое.
– Ничего. Устал. И это дело… оно тяжелое. Эти символы… они как живые. – Он неудачно попытался пошутить.
Анна не улыбнулась. Ее пальцы мягко коснулись его виска.
– Я же предупреждала. Ты слишком глубоко ныряешь. Это не просто анализ, Саша. Ты пытаешься стать им, чтобы понять. Это опасно. Твои нейроны начинают повторять его паттерны. Огонь может обжечь не только того, кого им пытаются ударить.
– Я контролирую ситуацию, Анна, – сказал он, но его голос звучал менее уверенно, чем хотелось бы. Он взял ее руку, мягко снял с виска. – Просто устал. Пойдем? Проводишь до машины? В темноте эти тени в коридоре стали казаться… слишком активными.
Она внимательно посмотрела на него, увидев тень страха, которую он не смог полностью скрыть. В ее глазах мелькнула тревога, но она лишь кивнула.
– Конечно. И завтра ты завтракаешь со мной. Обязательно. Не обсуждается.
Они выключили свет и вышли в пустынный, слабо освещенный коридор клиники. Тени действительно казались длиннее, гуще, таящими неясные очертания. Новиков невольно прибавил шагу, чувствуя, как Анна берет его под руку. Ее близость была якорем в этом внезапно ставшем враждебным пространстве.
– "Типография №3"… – вдруг проговорил он вслух, не сдержавшись. – Почему это название кажется мне… знакомым? Неприятно знакомым?
Анна нахмурилась, задумавшись.
– Не знаю. Может, просто ассоциация? Заброшенное место, смерть… Но если тебя это беспокоит, попробуй вспомнить в спокойной обстановке. Не сейчас. Сейчас тебе нужен сон.
Они вышли на улицу. Холодный ночной воздух ударил в лицо, освежая. Новиков глубоко вдохнул. Машина Анны стояла рядом. Она открыла свою, но задержалась.
– Саша, будь осторожен. Не только физически. Мысленно. Этот… "Охотник". Он не просто убивает. Он оставляет ловушки. И некоторые из них могут быть расставлены для тех, кто попытается заглянуть в его бездну. – Она тронула его руку. – Позвони, когда доедешь.
Он кивнул, с благодарностью сжимая ее пальцы.
– Позвоню. Спокойной ночи, Анна.
Он сел в свою машину, завел мотор. В зеркале заднего вида мелькнуло ее лицо, все еще озабоченное, пока она ждала, когда он тронется. Он помахал рукой и выехал на ночную улицу. Ощущение пристального взгляда снова вернулось. Он резко обернулся на заднее сиденье – пусто. "Паранойя", – прошипел он себе. "Усталость".
Дорога домой прошла в тумане. Мысли путались: спирали глаза-паутины, пустые крюки на стенах, тревожное название типографии, теплое прикосновение Анны, холодный голос Захарова: " Будьте осторожен. Можно и не вытащить. "
Квартира Новикова была такой же минималистичной и упорядоченной, как его кабинет. Тишина здесь была гулкой. Он скинул куртку, включил свет в гостиной, но не стал зажигать верхний – ограничился торшером. Он налил себе воды, пытаясь смыть комок в горле и навязчивые образы. Но стоило ему закрыть глаза, чтобы сделать глоток, как он увидел его.
Не лицо. Тень. Высокую, неопределенную фигуру, стоящую в углу его собственной гостиной. Замершую. Наблюдающую. И символ. Тот самый, глаз-паутина. Светящийся слабым, фосфоресцирующим светом прямо на стене за тенью.
Новиков дернулся, открыл глаза. Вода расплескалась. Угол был пуст. Стена – чиста. Только узор от абажура торшера отбрасывал странную тень.
– Хватит, – сказал он себе вслух, но голос дрожал. – Просто галлюцинация от переутомления. Сон. Нужен сон.
Он быстро прошел в спальню, почти не раздеваясь, повалился на кровать. Темнота за окном казалась плотной, живой. Он зажмурился, стараясь думать о чем-то светлом, о Анне, о ее спокойных глазах… Но за веками немедленно всплывали кровавые символы, пустые крюки на стенах, и та тень в углу.
Сон, когда он наконец сморил его, не был спасением.
Он бежал по длинному, бесконечному коридору с облупившимися стенами. Где-то впереди слышался плач. Детский плач. Знакомый. Он знал, что должен спешить. Знак на стене – простые перекрещенные линии и круг. Первый символ. Он бежал мимо, но коридор не кончался. Плач становился громче, отчаяннее. Он поворачивал за угол – и видел второй символ, со спиралями, нацарапанный кровью. Кровь была свежая, теплая. Он бежал быстрее, сердце колотилось как молот. Еще поворот. И вот он – третий символ. Глаз-паутина. Огромный, во всю стену. И он был не нарисован. Он был сделан из… паутины? Из темных, липких нитей. И в центре глаза, в зрачке, было лицо. Его собственное лицо. Искаженное ужасом. А плач… плач шел оттуда, из его собственного рта на стене. Он открыл рот, чтобы закричать, но вместо крика из горла вырвался рой черных, блестящих пауков…
Новиков проснулся с тихим стоном, весь в холодном поту. Сердце бешено колотилось. Он сидел на кровати, дрожа, вцепившись пальцами в простыню. В ушах еще звенел тот жуткий, собственный плач из сна. В квартире было тихо. Пусто. Темно.
Он медленно поднял дрожащую руку и провел пальцами по своему лицу. Проверить, цело ли оно. Проверить, не превратилось ли в паутину.