Марина Линник – Последняя осень (страница 5)

– Разве донесения Брайтенбаха[6] не подтверждают мою правоту? Вспомните реакцию товарища Сталина, когда ему доложили об испытании прототипов будущих ракет на жидком топливе. Он отчётливо дал понять, что работы по советским ракетным проектам требуют ускорения. Товарищ Сталин счёл, что испытание немецкой ракеты обозначило реальную и существенную угрозу этого вида оружия для безопасности нашей страны.

– И тем не менее это не повод сеять панику, – отрезал Урицкий.

Ему уже доложили о тревожной записке наркома иностранных дел СССР Литвинова товарищу Сталину, в которой говорилось о предстоящем подписании японо-германского соглашения. В ней чёрным по белому было сказано: советскому правительству известно, что соглашение о борьбе с коммунизмом – лишь прикрытие для другого японо-германского соглашения, направленного непосредственно против СССР. Знал он и об уклончивых ответах господина Сако, представителя Японии в СССР, упорно твердившего, что все слухи о японо-германском соглашении лишены основания и Министерство иностранных дел поручило ему официально опровергнуть эти слухи как не соответствующие действительности. Но добытые разведданные говорили об обратном.

– Но, Семён Петрович, болезнь легче предотвратить, чем потом лечить. К тому же помните, что сказал в своём интервью товарищ Сталин в марте этого года, отвечая на вопрос, где может вспыхнуть новая война? «Центр этой опасности переместится в Европу. Об этом говорит хотя бы недавнее интервью господина Гитлера, данное им одной французской газете. В этом интервью Гитлер как будто пытается говорить миролюбивые вещи, но это своё “миролюбие” он так густо пересыпает угрозами по отношению к Франции и Советскому Союзу, что от “миролюбия” ничего не остаётся»[7].

– Так-то оно так, но товарищ Сталин непреклонен и настаивает на том, чтобы дверь к соглашению с Германией оставалась открытой, невзирая на зловещие заявления Гитлера о том, что «Германия обретёт завершённость лишь тогда, когда Европа станет Германией. Ни одно европейское государство не имеет отныне законченных границ», – устало пожал плечами начальник Разведывательного управления. – Ты же сам понимаешь, Артур Христианович, что бы я ни сказал, мои слова утонут в глухой тишине. Хуже того, меня заклеймят как паникёра. А времена сейчас неспокойные.

– Это не паника, Семён Петрович, – продолжил настаивать на своём Артузов. – «Фильтр» сообщает, что под видом пестицидов концерн «И. Г. Фарбен» разрабатывает боевые отравляющие вещества. И Штаты всячески поддерживают его через дочернюю компанию «Америкэн ИГ Кемикл. Корп.», вкладывая немалые средства в развитие предприятия. Мне кажется, все эти действия говорят о подготовке к началу химической войны со стороны Германии.

– Руководство концерна всё отрицает, – передёрнул плечами Урицкий. – А предъявленные обвинения называют дезинформацией.

– То есть вы предлагаете молчать? – не скрывая удивления, спросил Артузов. – Даже о том, что, согласно нашим донесениям от достоверного источника в Германии, при посещении завода фирмы «Крупп» Адольф Гитлер потребовал от руководства концерна создать орудие невиданной мощности?

– Что ты хочешь услышать от меня? – горько усмехнулся Урицкий. – Вспомни, как отреагировало руководство, когда в январе этого года я доложил, что в Германии впервые синтезировали боевые отравляющие вещества нервно-паралитического действия, способные не только уничтожать насекомых-вредителей, но и травить людей. «Ваши опасения безосновательны. Гитлер никогда не решится применять химическое оружие, так как во время Первой мировой войны сам был отравлен и чуть не лишился зрения из-за этого. Вас дезинформируют, вводя в заблуждение».

– Да, разумеется, я помню про «расстрельную разведку»[8], – помрачнел Артур Христианович. – Вам приказали отозвать агентов, передавших эту информацию, в Москву, где их ждала тюрьма и обвинение в измене Родине.

– Именно. А они были лучшие из лучших. Мне стоило огромных трудов внедрить их в госструктуры. После этого пришлось заново заниматься инфильтрацией[9].

– А что, если Гитлер замахнётся на создание чего-то принципиально нового? – внезапно спросил чекист, уставившись на начальника.

Семён Петрович испытующе посмотрел на подчинённого:

– К чему ты клонишь? Изъясняйся яснее.

– Я об исследованиях в области ядерной физики.

– И какое отношение ядерная физика имеет к оружию? Насколько я знаю, пока ещё ни одна держава даже не думает о возможности использовать атом в военных целях. Пока что, по крайней мере. Учёные всего мира, в том числе и наши: Иоффе, Капица, Ландау – изучают свойства атомных ядер и возможности высвобождения энергии, но пока их знания основываются лишь на теории.

– А если нет? Что, если кто-то вплотную подошёл к разгадке атомной энергии? Представьте, что будет со страной, если наши враги захотят создать оружие, основываясь на этой теории? Например, в Великобритании или США? Там тоже есть гениальные умы, способные теорию превратить в реальность, а мечту многих противников коммунизма – в кошмар.

– Артур Христианович, тебе бы поспать, – ответил Урицкий, усмехнувшись. – По-моему, ты перетрудился, раз тебе в голову приходит такой бред.

– Ну почему? Почему вы считаете, что это невозможно? После того как Эрнест Лоуренс сделал открытие в области циклотронов, началось активное изучение взаимодействия ускоренных частиц с ядрами атомов. Это дало новые знания о строении ядра и ядерных силах. То есть…

– Это всё ТЕОРИЯ, товарищ Артузов. Ни одна страна не решится создать оружие массового уничтожения. Так что не вижу причин для беспокойства. А поскольку ваши знания в физике весьма поверхностны, то я не считаю, что вы можете комментировать данные исследования.

– Позвольте не согласиться с вами, – упрямо возразил Артузов.

– Не позволю, – сердито бросил Семён Петрович, сурово посмотрев на подчинённого. Он не терпел некомпетентности и был очень требовательным и строгим руководителем. – Вам есть чем заниматься. Поэтому оставьте этот вздор и вернитесь к вашим прямым обязанностям. Я запрещаю вам думать на эту тему. Наше управление под пристальным вниманием руководства, и малейший промах может стоить жизни нам обоим… Вы свободны!

– Есть, – выдохнул Артузов, вскакивая со стула, словно ужаленный.

Вскинув руку к виску, он поспешно вышел из кабинета начальника управления.

Но… несмотря на прямой запрет касаться ядерной физики, Артузов решил довериться интуиции и тайком продолжил выполнять программу внедрения агентов, прекрасно осознавая, что его решение окажется роковым в случае ошибки.

Заместитель Урицкого вызвал наутро своего ближайшего помощника, товарища Никоненко, и, понизив голос, отдал чёткие распоряжения:

– Александр Николаевич, мне нужны люди особенные: чрезвычайно умные, хитрые, как лисы, ловкие, как тени, готовые на всё ради достижения цели: раствориться в толпе, не оставив следа, выведать тайну и исчезнуть с данными в мгновение ока. Но главное… об их задании не должен знать никто. Только ты и я. Понял?

– Так точно, товарищ Артузов. Такие люди найдутся, будьте уверены!

Глава 3

Декабрь, 1936 год

Москва

Молодая женщина в элегантном шерстяном платье синего цвета застыла в задумчивой позе перед картиной на стене. Её взгляд, неподвижный и сосредоточенный, был прикован к полотну, а разум вновь и вновь уносил её в тот день, когда на холсте ожили краски. Она смотрела на тоненькую фигурку, стоящую на мосту, объятую плотной пеленой, и не узнавала себя. Изображение казалось миражом, возникшим из самой глубины тумана, окрашенного восходящим солнцем. В ней таилось что-то неземное, что-то таинственное и загадочное.

С тех пор минуло долгих восемнадцать лет. Чего только не произошло в её жизни за эти годы: прощание с любимым, Гражданская война, месяцы томительного ожидания новостей с фронта, неопределённость из-за ситуации в стране, полуголодное существование, внезапная смерть родителей и братьев от сыпного тифа, изматывающая болезнь и… всепоглощающее одиночество. Омут безысходности едва не поглотил её в то время. Внезапное возвращение её возлюбленного, израненного и истощённого, стало спасительным лучом.

Аркадий вернул ей вкус к жизни, словно солнце, растопившее лёд отчаяния, прогнал её страхи, неприятные воспоминания и мрачные мысли. После свадьбы они пошли учиться: он – во ВХУТЕМАС, продолжая прерванные занятия живописью, она – на Высшие курсы иностранных языков при Главном управлении профессионального образования, мечтая стать переводчицей, как того хотела её покойная матушка.

Первая их поездка за рубеж состоялась в 1923 году. Им посчастливилось принять участие в выставке русского и советского искусства в Нью-Йорке. Молодой, дерзкий художник из новой России произвёл неизгладимое впечатление на тамошнюю публику. Получив несколько интересных крупных заказов, супружеская чета на несколько лет обосновалась в США. Окончив работу, Аркадий вернулся на родину уже признанным мастером.

С тех пор они часто ездили по дорогам и весям родной страны, участвуя во Всесоюзных выставках и творческих проектах. Работы талантливого художника, выполненные в различных жанрах, отражали дух эпохи и перемены, происходящие в обществе, поэтому высоко ценились руководством СССР. Помимо пейзажей, Аркадий Герасимов запечатлевал на своих полотнах трудовые подвиги людей, достижения в науке и технике. Его работы, несмотря на модный в то время соцреализм, отличались вниманием к деталям и глубоким психологизмом. Художник умело передавал в своих картинах не только преобразования, направленные на создание нового общества, но и эмоции и переживания героев, создавая запоминающиеся образы.