Марина Крамер – Судьбу не изменить, или Дамы выбирают кавалеров (страница 39)
– А на рынок ли?
– Ты чего добиваешься?! – рявкнул начавший выходить из себя Женька, которого бесил невозмутимый тон и вопросы жены. – Мне уйти, что ли?
– А сможешь?
– Доведешь – смогу, – серьезно пообещал он, и Марина, спрыгнув со столешницы, подошла к нему вплотную и положила руку на грудь, заглядывая при этом в глаза:
– Нет уж, дорогой мой, ты, конечно, извини, но у меня железное правило – вдовой ты меня взял, вдовой, соответственно, и оставишь, – угрожающе прошипела она, проводя ногтями по изорванной шрамами груди Хохла, и тот рассмеялся:
– Пугаешь все? Проверяешь, не перестал ли бояться на старости лет?
– Чего мне тебя проверять? Я давно все знаю. А чем так пахнет? – поведя носом, повернулась она к столу.
– Салом, – фыркнул Женька, – настоящим, прикинь, салом с прожилками и чесночком. Я о таком в Англии даже мечтать забыл.
Марина чуть сморщила нос, но промолчала – сало она есть не могла, но запах нравился, и сейчас захотелось даже подержать во рту ломтик или даже попробовать съесть бутерброд с хлебом, который источал такой манящий аромат, что рот сам по себе заполнялся слюной.
– А отрежь мне кусочек с хлебом, а? – попросила она, глядя на мужа снизу вверх.
– Плохо не будет?
– Я немножко…
Он снова усадил ее на столешницу, чтобы не мешала, отрезал ржаную горбушку и тонкий, почти прозрачный ломтик сала, положил на это сверху половинку свежего огурца и протянул Марине. Хрустнув огурцом, она принялась за бутерброд, чувствуя, что на самом деле здорово проголодалась.
– Слушай, Женька, вкусно… – проговорила она, дожевывая.
– А то же, – усмехнулся он, ловко нарезая сало на кусочки, пригодные для жарки картошки.
– Тебе помочь?
– Мне – не мешать. Покури или иди отсюда совсем, не крутись под ногами, – попросил он, вываливая картошку из пакета в раковину.
Марина переместилась на стул в углу между столом и батареей, сейчас отключенной, забросила на нее ноги и закурила.
– Леон не звонил?
– Пока нет, – ловко орудуя ножом, отозвался Женька. Тонкая кожура сползала с картошки длинной витой змейкой и укладывалась в раковину.
– Странно… что думаешь?
– Разговор у меня к тебе, дорогая.
– На тему? – поинтересовалась она, выпуская дым из чуть вытянутых вперед губ.
– Тебе не показалось, что Ворон темнит?
– Чего ему темнить? У него мозги от страха залило.
– Нет, котенок, не настолько, – нарезая почищенную картошку на тонкие одинаковые брусочки, сказал Женька. – Я тут мимоходом узнал, что в городе тебя помнят и фамилию твою с генеральской на раз связали, понимаешь? И что, думаешь, Мишаня этих разговоров не слышал? Да, подзабыл с Леона спросить за задание, но вокруг-то ведь базарят. Не может же он настолько от мира оторваться.
– Возможно, ты и прав, – задумчиво сказала Марина, разглядывая тлеющий кончик сигареты, – но, насколько я вижу, он не то что слухи собирать – он даже когда ему впрямую говорят, и то не слышит от ужаса.
Хохол почесал затылок и, помолчав, с сомнением бросил:
– А может, ты и права. Леон говорил, что Мишаня вообще из дома не выходит – только в «Тишину» и обратно, даже в ресторан с тобой первый раз поехал за долгое время. Вполне возможно, что до него пока и не дошло. Но ты все равно имей это в виду, ладно?
Марина только пожала плечами. Ей приходила в голову мысль о том, что Ворон, догадавшись об их с Дмитрием родстве, может попробовать извлечь из этого максимальную выгоду, но какую? Она и так на его стороне, его поддерживает, так что чего еще ему желать? Но слова Женьки о том, что в городе поговаривают на эту тему, она надежно уложила в памяти.
…Картошка поджарилась, и Хохол, открыв крышку сковороды, даже застонал от предвкушения:
– Ох, какой картофан вышел… ммм… пальцы проглотишь.
– Вилкой не пробовал? – насмешливо поинтересовалась Марина. – Ну, чтобы пальцы не глотать?
– Ха-ха-ха, как смешно, – передразнил он. – Тебе накладывать?
– Немножко. Ночь на дворе, а мы картошку с салом…
– Хохол, милая, он и в Африке хохол, и сало ему – первое дело, – улыбнулся муж.
Семейный ужин был почти закончен, когда мобильник Хохла залился трелью и завертелся на подоконнике, вибрируя.
– Кого несет? – поинтересовалась Марина, дожевывая огурец.
– Сейчас узнаем, – вытирая руки, отозвался Женька и взял трубку: – Слушаю. Ага. Рассказывай.
Он внимательно слушал говорящего, и Марина, впившись в его лицо взглядом, пыталась понять, о чем разговор, но не могла – Хохол был спокоен. Попрощавшись, он положил телефон на подоконник, закурил и, обернувшись к Марине, сказал:
– А ведь ты оказалась права. У твоего братца вновь роман с Веткой. И квартиру он снял специально для встреч с ней, чтобы перед Вороном, видно, не палиться.
На лице Коваль не дрогнул ни единый мускул, она невозмутимо закурила, перебросив ногу на ногу, и произнесла:
– Этого следовало ожидать. Ветка привыкла решать свои вопросы только двумя способами. И этот – самый эффективный. Ну а уж если не пройдет, то воспользуется другими своими умениями. Но с моим братцем, думаю, ей это не понадобится. Интересно другое – как она мужу дорогому будет объяснять свои отлучки к генералу и то, что она оказывается в его постели?
– Не могу понять, что мне не нравится в твоем вопросе, – мрачно сказал Хохол, покусывая костяшку пальца, – то ли его смысл, то ли тон. Такое ощущение, что ты ее ревнуешь.
Она подняла на него глаза и предостерегающе проговорила:
– Не начинай!
Хохол махнул рукой и начал убирать посуду со стола. Марина сверлила взглядом его спину, но Женька не поворачивался. Всякий раз, когда в пределах видимости возникала Виола, он начинал чувствовать себя неуютно и неуверенно, словно его женщина больше ему не принадлежала. Марина могла и в мыслях ничего не держать, но он все равно боялся, что Виола сможет своими бабскими хитростями или – хуже того – каким-то травяным варевом склонить ее на свою сторону. С этим Хохол до сих пор бороться не научился.
Коваль почувствовала напряжение, исходящее от огромного тела мужа волнами, отложила взятую было сигарету и подошла к нему сзади, обняла за талию, уткнувшись лбом в широкую спину:
– Жень…
Он не ответил, сосредоточенно водя по тарелке губкой, но Марина не отставала, двигая прохладные ладони по его груди вверх-вниз:
– Жень… ну, Жень, что ты как маленький, в самом деле?
– Ты как большая, – буркнул он. – Не мешай мне.
– Да ты всерьез, что ли?
– Нет, пошутил я, что непонятного? Иди, говорю, в спальню, сейчас домою и приду тоже.
Коваль всегда понимала момент, в который нужно отступить и не напирать больше, а потому спокойно ушла в спальню и растянулась на кровати.
Женька же домыл посуду, убрался в кухне и, заварив себе чифирь, уселся на табуретку в углу. Помяв в пальцах сигарету, вдруг подумал, что сейчас бы неплохо «беломорину» – вдруг захотелось крепкого табака, а не эту импортную пыль, но выбора не было. Закурив, он снова прокрутил в памяти события сегодняшнего дня.
Заручиться поддержкой Мирзы и – автоматически – Боксера было делом правильным и удачным. Неизвестно, что задумал на самом деле Мишка Ворон, и лишние люди не помешают. Да и теперь они гарантированно не поддержат Беса, что тоже хорошо. Нужно бы разобраться по-тихому с Каспером и выяснить, на самом ли деле он сосватал кого-то из своих людей в охрану Ворона. Леон пообещал до утра вспомнить всех, кто пришел к ним недавно, и от этого уже можно будет оттолкнуться – новые люди всегда первые на подозрении. Хотя и старых сбрасывать со счетов тоже не стоит, всякое бывает. Это, наверное, пока все, чем он может помочь Марине. Но вот что делать с появившейся Веткой, мгновенно прыгнувшей в постель к генералу? Тут он, пожалуй, совсем бессилен.
– Женя! – раздалось из спальни. – Я же слышу, что ты домыл посуду.
– И что? Должен бежать, виляя хвостом?
Ответа не последовало. Он не собирался ее обижать, но иногда очень хотелось, чтобы Марина вела себя более мягко, чтобы давала ему почувствовать, что в семье главный все-таки мужчина. К сожалению, она постоянно об этом забывала, привыкнув решать и делать все самостоятельно. Женька любил ее слепо, но иногда у него здорово чесались руки отлупить любимую женщину ремнем – так, чтобы долго помнила. Но теперь он позволял себе это все реже, боясь приступов ярости, которые уже не всегда мог контролировать.
Вместо очередного язвительного ответа она пришла в кухню – в длинной ночной рубашке на тонких бретельках, босиком, такая домашняя и родная, что у Хохла защемило внутри.
– На тебя коньяк дурно влияет, – заявила она, останавливаясь в дверях, – ты становишься буйный и неуправляемый.
– Осторожнее, – предупредил он, сощурив глаза, – не говори лишнего. А три стопки коньяка давно уже выветрились.
Марина подошла к нему, села на колени, забрав из пальцев сигарету, и улыбнулась:
– Пойдем спать, а? У тебя вид какой-то измученный.