Марина Иванова – Не в своей тарелке (страница 3)
Григорий судорожно сглотнул. Выбора не было. Он в ловушке. Но его взгляд упал на злополучную сумку с превратившимися в блинчики суши. Потом на самокат, прислонённый к стеклу душа в этом дворце. И в голове, поверх страха, созрел план. Безумный, отчаянный, но план.
«Хорошо, – сказал он медленно, с кривой ухмылкой. – Договорились. 48 часов. Я буду твоим… гидом. По нашему своеобразному, нелогичному человеческому миру. Буду общаться, а ты смотри и записывай» Зорг кивнул. «Принято.»
«Но! – Григорий поднял палец. – У меня есть условия. Первое: ты вернёшь нас туда, где мы были. Твой «щит» посреди тротуара – это нарушение, братан. Второе…» Он поднял злополучную сумку и тряхнул ею.
«…ты поможешь мне разобраться с этой маленькой проблемой. Потому что если я сейчас не доставлю новый заказ и не улажу этот конфликт, моего босса зовут Алексей, и он не человек, а стихийное бедствие в образе человека. Он меня убьёт медленно и с удовольствием. А если меня убьют до истечения 48 часов – твоя миссия провалится. Логично?»
Зорг замер. Его глаза снова заполнились зелёными символами. Он обрабатывал логическую цепочку. Субъект убит = наблюдение прекращено = миссия провалена = контакт не состоялся. Цепочка была безупречной.
«Аргументация признана корректной, – произнёс он после паузы. – Договорённость в силе. Протокол исследования адаптирован под новые параметры: «Наблюдение в условиях стрессовой профессиональной деятельности земного субъекта».» В его голосе впервые, едва уловимо, промелькнула нотка чего-то нового. Не человеческого любопытства, но… вычислительного интереса к нестандартной задаче. Григорий тяжело вздохнул, чувствуя, как с плеч спадает тонна давления. Он был жив. У него был план. И теперь у него был личный инопланетянин.
«Отлично… – проворчал он. – Тогда поехали. Только, ради всего святого, больше никаких сюрпризов. И уж точно не телепортируй нас прямо в тарелку к следующему клиенту.»
«Уточнение: «в тарелку» – это метафора, связанная с процессом приёма пищи?» Григорий торопливо подхватил самокат и двинулся к двери этой невероятной ванной комнаты.
«Не начинай, профессор. Поехали.» Они вышли в огромную, пустую прихожую, отделанную тёмным деревом и мрамором. Где-то в глубине квартиры играла тихая классическая музыка. Григорий молился, чтобы хозяева их не заметили.
Глава 4. Логика песочницы
Апрельский ветер во дворе на Тверской был упрямым и холодным. Он гонял по асфальту пакетики из-под чипсов и обрывки газет, словно торопясь скрыть улики только что произошедшего чуда. Но чуда не было. Был только погнутый обод переднего колеса и противный, цепляющий скрежет, который издавал самокат при любой попытке его сдвинуть.
Григорий стоял над своей «конём» (так он мысленно называл самокат), и в его душе боролись ярость и безнадёжность. Ярость – на нелепый рекламный щит-призрак и на самого себя, что отвлёкся на секунду. Безнадёжность – от чёткого понимания арифметики: без транспорта он сегодня ничего не заработает. А Алексей, его босс, людей, не приносящих деньги, не держал. В его лексиконе было только «гони» или «увольняйся».
«Ну вот, красота… – Григорий сдавленно выдохнул, и пар от его дыхания тут же разорвало ветром. – И как теперь развозить? Ладно, доползём до офиса… Хоть доложусь, что живой.»
Он ухватился за руль и толкнул. Самокат сдвинулся на сантиметр, издав звук, похожий на крик раненой птицы. Колёсико волочилось, оставляя на асфальте чёрную царапину. Ещё один толчок – ещё один скрежет. Самокат превратился в бесполезную груду металла. Комок отчаяния подкатил к горлу. Григорий в сердцах ударил кулаком по рулю. Пластик глухо ахнул.
«Вот, опять эта штука села на мель! – вырвалось у него, обращённое в пустоту, в несправедливое небо. – В самый неподходящий момент!» Фраза повисла в воздухе. И была немедленно перехвачена.
Зорг активировался. Это было видно невооружённым глазом. Он замер, его поза, до этого просто прямая, стала
«Идиома: «сесть на мель», – проговорил он ровным, декларирующим голосом, будто зачитывал сводку погоды для роботов. – Прямое значение: судну коснуться днищем дна вблизи берега, потеряв ход. Поиск соответствующих условий.»
Его взгляд, холодный и методичный, скользнул по асфальту (нет), по жухлому газону (нет), по детской площадке с ярким резиновым покрытием (нет)… И остановился на песочнице.
Небольшой, ограждённый синими пластиковыми бортиками квадрат, до краёв наполненный жёлтым, промытым дождями песком. Для детей – полигон для куличей. Для Зорга – ключ к решению задачи.
«Обнаружено: песчаный субстрат. Имитация береговой линии. Логично.»
Григорий, в это время уже на корточках, пытался пальцами оценить масштаб повреждения колеса. Он слышал это бормотание, но не придал значения. В его мире «субстраты» и «логично» не имели отношения к сломанным самокатам.
Поэтому, когда Зорг подошёл, взял у него из рук самокат (Григорий, от неожиданности, просто разжал пальцы) и решительно направился через двор, Григорий лишь глупо уставился ему вслед.
Дальнейшее происходило неторопливо, с комической нелепостью.
Зорг, неся самокат перед собой как ритуальное знамя, дошёл до песочницы. Остановился. С лёгким усилием воткнул переднее колесо глубоко в песок, затем опустил и заднее. Самокат встал ровно, прочно увязнув по ступицы. Он выглядел не сломанным, а… установленным. Как странный арт – объект, памятник поломке.
Зорг обернулся. На его лице не было ни тени сомнения или иронии. Только удовлетворённая уверенность учёного, поставившего удачный эксперимент.
««Место обозначено. Судно на мели», – констатировал он, подходя к остолбеневшему Григорию. – Препятствие локализовано. Продолжаем выполнение ваших задач. Какая следующая фаза «развоза»?»
Мир для Григория замер. Шум города отступил, стих ветер. Осталось только: он, незнакомец в странном комбинезоне, и его самокат, торчащий из песочницы, как маяк идиотизма. Его мозг, отличный инструмент для поиска обходных путей в городских джунглях, дал сбой. Он отчаянно лихорадочно перебирал варианты:
Актёр? Нет. Слишком убедительно. Такой погружённости в роль не бывает без десятилетий в психушечке. Розыгрыш? Слишком дорого и сложно. Где камеры? Кому это надо?
Сумасшедший? Самый вероятный вариант. Но… сумасшедшие не говорят о «субстратах» и «локализации препятствий». Их бред обычно эмоциональнее.
Григорий медленно, как во сне, поднял руку и указал пальцем на песочницу.
«Ты… – его голос прозвучал хрипло и очень медленно. – Ты реально подумал, что мне нужна настоящая мель?»
Зорг наклонил голову. В его глазах промелькнула самая настоящая, неподдельная искра непонимания.
«Вы использовали устойчивое выражение, указывающее на конкретную физическую проблему транспортного средства. Я решил проблему. Логика нарушена?»
В этой фразе не было вызова, не было издёвки. Была чистая, кристальная, почти детская уверенность в своей правоте. Для него слова «сесть на мель» были не пёстрой обёрткой, а точной инструкцией. Мир слов и мир вещей в его голове были одним целым, прошитым жёсткой логикой. Метафора для него была не поэтическим приёмом, а браком в системе коммуникации, опасным багом, ведущим к неправильным действиям – например, к установке самоката в песок.
Григорий закрыл глаза на секунду. Потом открыл. Сцена не изменилась. Он молча подошёл к песочнице, ухватился за руль и с усилием выдернул самокат из песчаного плена. Песок посыпался с колеса, похрустывая на асфальте. Он отряхнул его, сделал глубокий, медитативный вдох, пытаясь собрать в кучу расползающиеся мысли.
«Слушай, Зорг» – начал он, как взрослый объясняет что-то сложное очень умному, но совершенно оторванному от реальности ребёнку. – «Тут такая штука… У нас, у людей, есть вот такие фразы. Специальные. Они означают не совсем то, что значат слова в них. Понимаешь?»
Он посмотрел Зоргу прямо в глаза, стараясь говорить максимально чётко.
««Сесть на мель» – значит «сломаться», «перестать работать».
Зорг замер. Он будто отключился на долю секунды. Его взгляд стал остекленевшим, устремлённым вглубь себя. В глубине его зрачков Григорию опять почудилось слабое зелёное мерцание – будто по невидимому дисплею за его глазами побежали строки кода. Когда он снова «вернулся», в его взгляде не было прежней уверенности. Там был интеллектуальный шок. То самое чувство, которое испытывает астроном, обнаруживший, что законы физики в соседней галактике работают иначе.
«Информация, – произнёс он, и в его ровном голосе впервые появился лёгкий, но явственный оттенок удивления. – Вы используете символический язык. Маскируете истинный смысл сообщения под метафорическую оболочку, не связанную с буквальным значением лексем.»
Он сделал паузу, обрабатывая данную ситуацию.
«Это… неэффективно. Это требует от реципиента дополнительных вычислительных мощностей для декодирования. Это создаёт высокий риск критического недопонимания. Как в данном случае.»