Марина и – Звезда Вавилова (страница 9)
Историк с иронией, едва сдерживая внутреннее кипение, комментирует:
— В тысяча девятьсот тридцать пятом году собрались в Кремле ударники колхозов обменяться опытом и поделиться планами дальнейшей борьбы за изобилие. На этом знаменитом собрании академик Лысенко доложил о первых успехах и смелых планах развития принципиально новой агробиологии.
Кадр кинохроники: Вавилов, сидя в зале, слушает оратора. Болезненный, напряженный поворот головы... Чувствуется, что он в смятении, смотрит, слушает и недоумевает, не веря своим ушам...
Этот единственный, случайно сохранившийся, с трудом разысканный «живой» портрет Вавилова взят из хроники другого собрания, трудно сейчас сказать, какого. Но поставленный рядом с изображением выступающего Лысенко, этот кадр не нарушает исторической правды, создает символический образ прямого столкновения личностей, судеб, идей...
И снова кинокадры: на трибуне Лысенко, заканчивающий свою речь...
О несуществующих достижениях несуществующей науки вещает страстно, с внутренним кипением. Так же он будет говорить о необходимости классовой борьбы в науке, об ученых-кулаках, о том, что генетика мешает, даже вредит практике. Так же громко, напористо станет проповедовать свои принципы в науке, ну, например: «Для того чтобы получить определенный результат, нужно хотеть получить именно этот результат; если вы хотите получить определенный результат, вы его получите» или «...мне нужны только такие люди, которые получали бы то, что мне надо».
Но разве фанатизму есть место в науке? Ее аргументы другого рода, они не в сфере эмоций, а в царстве разума...
Пройдут десятилетия, и мы, умудренные осознанием исторической справедливости, если и будем вспоминать Т. Д. Лысенко, И. И. Презента (главный идеолог лысенковщины, интриган и абсолютно беспринципный человек, возглавлявший кафедры дарвинизма одновременно в нескольких высших учебных заведениях; юрист по образованию, он обладал «талантом» с помощью цитат, надерганных из трудов классиков, доказать все, что угодно) и иные академические фигуры тех времен, то лишь по роковой роли, которую они сыграли в земной судьбе Вавилова... Но тогда, в тридцатые годы, то, что станет позднее фарсом, было трагедией. Если продолжить эти вот кадры хроники сомнамбулически раскачивающегося Лысенко, мы увидели бы, с каким одобрением И. В. Сталин хлопал оратору... С таких выступлений и началось головокружительное восхождение Лысенко: очень, очень хотелось верить его клятвам. Страна ждала новые, обещанные им чудо-сорта.
Вернемся в лабораторию.
Микросъемка: на наших глазах происходит слияние двух клеток отдаленных видов. Объединяются в одно целое ядра, протоплазма.
Это — сегодняшний день генетики, работа, как и во времена Вавилова (впрочем, как и во все другие времена жизни науки), требующая точного расчета и кропотливых усилий...
— Легко сказать — создать новый сорт, — вступает Автор. — А как это сделать? Со злаками, например, селекционеру нужно вести работу на урожайность и на иммунитет к заболеваниям, на мукомольные и хлебопекарные качества, на непрорастающее на корню зерно, на пригодность к механизированной уборке и на засухоустойчивость, на зимостойкость и на отзывчивость к удобрениям, на неполегаемость, на скорость созревания и так далее, и так далее, и так далее...
Слившиеся клетки начинают делиться. Формируется клеточная масса, так называемый каллус.
— К идеальной пшенице, например, Вавилов предъявлял сорок шесть требований! Сорок шесть! И разве можно было без знания законов генетики даже пытаться совместить их в одном колосе...
Из каллуса в пробирке образуется стебелек, на нем появляются листья...
А вот мы уже видим десятки пробирок, и в каждой из них — миниатюрное растение, которого не было в природе!
Это опыты по так называемой клеточной инженерии: ученые могут создавать гибриды, которые ранее существовали разве только в воображении фантастов, например гибрид томата и картофеля. Это сегодняшний день генетики, работа, которая становится уже технологией, биотехнологией...
Но новые чудеса генетики отнюдь не заменяют ее классические методы — будущее селекции включает в себя и то и другое. Тем более что основой для работы биоинженеров являются сорта, выведенные селекционерами и природой.
— Создать идеальную пшеницу пока не удается, несмотря на достижения генетики. Но прогресс науки и генетическое сокровище, собранное Николаем Ивановичем по всему свету, о котором и пойдет далее речь, оставляют нам эту надежду.
Из темноты проступает голова древней каменной статуэтки. Лик, словно оспой, изъеден временем.
Луч фонарика выхватывает таинственные, высвеченные на камне письмена.
— В древних клинописных таблицах говорится о том, что в государстве шумеров шесть с половиной тысяч лет назад ячмень давал в среднем сто двадцать — сто сорок центнеров зерна с гектара, а по утверждению Геродота, — даже четыреста центнеров с гектара! Первые цифры еще можно сравнить с высшими достижениями современного поливного земледелия, а вторая... Просто шумеры, наверное, имели первоклассные сорта ячменя с поистине грандиозными генетическими возможностями.
Из глубины веков, скрывая загадку, пустыми глазницами смотрит на нас каменный шумер.
— Сам собой напрашивается вопрос: а не растеряли ли мы за эти тысячелетия прежнее генетическое богатство?
Чернеют комья вывернутой плугом земли. Без конца и края тянется вспаханное поле.
— Но чему же удивляться, — продолжает Автор, — если из двухсот тысяч высших растений, существующих на земле, человек использует пока двадцать тысяч. По-настоящему же освоено и введено в культуру лишь две тысячи из них. И львиную долю посевных площадей — девяносто процентов — занимают всего-навсего... двадцать основных видов!
Взлетают в небо языки пламени. Ползет красный пал по стерне, и будто чувствуется запах гари, и, может быть, это горит уже не вчерашнее хлебное поле, а беспечно утрачиваемый генетический фонд планеты.
— Ради этих двадцати безжалостно вытесняются остальные растения, те, что может быть, несут в своих хромосомах гены засухоустойчивости, иммунитета, зимостойкости и великое множество других полезных признаков. А восстановить утерянный генетический материал будет уже невозможно.
Который раз в повествование насильственно вторгается нечто чуждое, противоестественное...
Историк говорит с неким надрывом, хрипотцой, как бы копирует голос гонителя генетики.
— «Никакого особого вещества наследственности не существует, — утверждал Лысенко до самой своей смерти в тысяча девятьсот семьдесят шестом году, — подобно тому, как не существует флогистона — вещества горения и теплорода — вещества тепла. Поэтому искать химикам и физикам в живом теле какое-то специфическое вещество наследственности бесполезно. Такого вещества не существует и не может существовать!»
Этот голос звучит на фоне плавных движений оранжевых, синих, зеленых пятен... Четче и четче изображение — на экране дисплея мы видим деление клетки, расхождение хромосом и генов...
Но... «Этого не может быть, потому что быть не может!»
— «...Вещество наследственности — это миф, выдуманный метафизикой, или это дух, отделенный от тела, выдуманный идеалистами. Помните, что растение не делает ошибок, потому что не имеет головы, чтобы выдумывать ложные теории!»
На дисплее продолжается удивительный танец хромосом и генов, полный грациозности и... некой иронии к страстным вещаниям академика.
— Лысенко, судя по всему, следовал совету Наполеона, — замечает Автор, — «если вы не правы, настаивайте на своем и в конце концов окажетесь правы». Вот только надолго ли?
Но вернемся к шумерам, Геродоту и бесценным сокровищам природы...
Фотография Вавилова: он в своем кабинете ВИРа, рассматривает атлас пшениц.
— Так все-таки как спасти это исчезающее богатство? — Нить сюжета снова у Автора. — Вавилов сформулировал задачу с типично вавиловской прямотой и размахом: «Мобилизовать растительный капитал и сосредоточить в СССР весь сортовой запас семян, созданный в течение тысячелетий природой и человеком».
Крупно — слегка прищуренные глаза Вавилова. Что задумал он?
— Мобилизовать на службу человечеству растительный капитал всего земного шара!..
Лев Толстой в поле с посохом в руках.
— Невольно вновь вспоминается Лев Толстой: «...не прибавилось для пищи народа ни одного растения, кроме картофеля, и то приобретенного не наукой».
Вавилов у карты мира.
— Теперь пришел черед приобретать и науке. Пришел черед и Вавилову совершить то, что обессмертит его имя.
К горной вершине с трудом пробирается караван лошадей. Дорога вьется тонкой змеей по отвесной горе. Далеко внизу серебрится полоска реки. То и дело естественная тропа заменяется оврынгами — вбитыми в скалы кольями, покрытыми узким настилом.
Впереди на лошади Вавилов. Это он ведет караван...
— Он стал охотником за растениями. Искал не наобум, а по строго продуманной системе. Закон гомологических рядов, подобно периодической системе, подсказывал, что, какие недостающие формы надо искать, а вот где искать — ориентировала разработанная им теория происхождения культурных растений.
Крупным планом — карта мира с нанесенными на ней вавиловскими центрами происхождения культурных растений — восемь очагов на разных континентах. К очагам тянутся линии — маршруты вавиловских экспедиций.