Марина и – Звезда Вавилова (страница 11)

Давайте еще раз пройдемся по пустынным комнатам сегодняшнего ВИРа. Высокие потолки, аккуратные стеллажи... На рабочих столах следы работы: зерна на весах, очки на раскрытой книге, колосок под бинокулярной лупой... Наверное, так могло быть и сорок лет назад.

И где-то в глубине сознания на дает покоя мысль: ведь эти зерна могли спасти жизнь — пусть не самим хранителям, они вправе были ею распоряжаться, но десяткам, сотням детей — хотя бы из того вот детдома неподалеку. Детей, которые так просили хлеба и полегли на улицах Ленинграда под снежную порошу...

О, какой страшный выбор поставила перед учениками Вавилова война! И мучились они им более всего — это известно по рассказам оставшихся в живых хранителей...

Вероятно, найдутся люди, которые скажут: нет, нельзя было хранить семена ценой детских жизней. Осудят... И в этом будет своя правда. Но порой жизнь сложнее любых устоявшихся понятий и норм. Не могли хранители поступить иначе. Не могли! Они верили, они знали, что эти семена прокормят потом всю страну, весь мир! Спасут от голода миллионы.

В запредельной для человека ситуации выбора они думали о человечестве. Это высший гуманизм, абсолютная степень нравственного и гражданского чувства.

Это — вавиловское, русское, советское...

Это потрясает.

Но вновь рассказ насильно прерывается. Корежит слух настырная, наглая какофония...

На улицах Ленинграда дождь, прохожие спешат укрыться под зонтиками. С улицы видны окна ВИРа, освещенные окна библиотеки. Здесь корешки множества книг — старинных и поновее, в них сила и мудрость человечества.

Историк цитирует слова Вавилова, сказанные на одной из дискуссий по генетике:

— «...то, что мы защищаем, есть результат огромной творческой работы, точных экспериментов советской и заграничной практики. Поэтому решение наших спорных вопросов, по существу, допустимо только путем эксперимента. Необходимо предоставить полную возможность опытной работы, хотя бы с противоположных точек зрения. Один из верных способов остановить прогресс науки — это разрешить эксперименты лишь в тех областях, где законы уже открыты».

Огромный склад книжной макулатуры — как бы символ ложных ценностей. Дорого расплачивается общество за монополизм, за культ личности ученого в науке, да и не только в науке...

Сотни, тысячи никому не нужных трудов. Маленькая фигура режиссера где-то внизу, он перебирает брошенные книги...

— Конечно, противоборство мнений в науке неизбежно, взаимное непонимание может быть вызвано объективными причинами, но постановку и решение этих спорных вопросов необходимо прочно ограничивать рамками и методами науки. Только сила разума не есть насилие.

Тучи наползают на солнце.

— Но противники Вавилова упрямо твердили: «Вавилон» должен быть разрушен!»

Тихо и спокойно сегодня в мемориальном вавиловском кабинете. На столе — походный высотометр в потертом футляре. Книги с закладками, отметки на полях — следы напряженной работы мысли.

К окну кабинета тянутся зеленые ветви. Видна улица, прохожие. Так было и много лет назад.

— В тысяча девятьсот тридцать седьмом году, — рассказывает Историк, — Международный генетический конгресс решено было перенести из Москвы в Эдинбург. На имя Вавилова пришло письмо от профессора Крю. Он писал: «Дорогой профессор Вавилов! Как Генеральному секретарю Седьмого Международного генетического конгресса, мне выпала большая честь известить Вас, что организационный комитет единогласно и при всеобщем одобрении избрал Вас Президентом конгресса. Более удачного выбора на этот пост сделано быть не могло...»

Пустынны, одиноки улицы Ленинграда, освещенные призрачным светом луны. Ни прохожих, ни машин.

— «...Я считаю, что успех конгресса обеспечен заранее. Во-первых, Ваша президентская речь будет, конечно, сообщением большого интереса и важности. Во-вторых, работа в области генетики в СССР в течение последних двадцати лет оставила настолько глубокий след в науке, что совершенно естественно высший пост на конгрессе предоставить представителю Вашей страны».

Солнце все больше скрывается в тучах.

— Но Вавилов в Эдинбург не приехал... Открывая конгресс уже в качестве президента, профессор Крю печально сказал: «Вы пригласили меня играть роль, которую так украсил бы Вавилов. Вы надеваете его мантию на мои не желающего этого плечи. И если я буду выглядеть неуклюже, то вы не должны забывать: эта мантия сшита для более крупного человека».

Последняя из дошедших до нас фотографий Н. И. Вавилова: он снят в своем кабинете в 1939 году. Как разительно отличается она от прежних снимков! Погрузнел, осунулся, под глазами мешки. А в глазах — тревога, боль, но и его, вавиловская, мягкая непреклонность.

Перед ученым был выбор. Он мог пойти на компромисс, на военную хитрость — признать правоту торжествующего Лысенко и лысенковщины, сохранить таким образом институт, вести потихонечку генетическую работу, ожидая, пока объективный ход мировой науки и неумолимая практика поставят все на свои места. Так советовали ему многие, даже близкие друзья, опасавшиеся за его судьбу. Но он был ВАВИЛОВЫМ! «На костер пойдем...» — помните? И он боролся за генетику до последней возможности, понимая, на что идет. Вскоре Вавилов потеряет должности, звания и не только это... Оклеветанный, арестованный, объявленный врагом народа, Николай Иванович умрет в Саратовской тюрьме...

Разделит его долю и генетика, запрещенная на многие годы. И все же он победит — наша наука выиграет войну, начатую им, войну за истину, за высокое звание Ученого.

Но то будет много лет спустя...

Надеялся ли, верил ли в это Вавилов тогда, в 1939 году? Так хочется думать, что да.

Всмотримся еще и еще в его глаза, полные боли и страдания.

— Двадцать шестого января тысяча девятьсот сорок третьего года Николая Ивановича не стало. Ему шел пятьдесят шестой год.

Утренний Ленинград на ясной заре.

Разведенный мост.

Разорванное время...

В узкой полоске света — кисть реставратора, трепетно касающаяся старого холста...

Из-под слоев задубелых грубых подмалевок, когда-то нанесенных прямо по живому, выглядывает, пробивается и, наконец, наминает сиять истинная жизнь холста: внимательное око святого, вглядывающегося в нас, его чистый лик.

Слово Историку.

— Когда говорят о выдающихся коллекциях, редкостных собраниях, уникальных и по масштабам и по значимости экспонатов, невольно вспоминают такие сокровищницы, как Эрмитаж, Третьяковка, музей Прадо или Дрезденская галерея. Теперь к ним можно прибавить еще одну.

Необычное здание: белоснежный прямоугольник, приземистый бастион, мраморные ступеньки. Но скромная высота здания-крепости обманчива!

— Национальное хранилище мировых растительных ресурсов! Девять метров вглубь — под толстым слоем бетона и земли. В два яруса двадцать четыре камеры емкостью по пятьдесят кубических метров каждая. Триста тысяч образцов культурных растений и их сородичей. Триста тысяч живых клубней, луковиц, корневищ, семян...

Все живые!

Одну из стен внутреннего дворика этого самого большого в мире генетического банка украшает мозаичное панно о Вавилове. В разноцветии красок как бы возрождены образы уже знакомых нам черно-белых фотографий: вот Вавилов изучает карту мира, вот он нашел упрямый стебелек, выживший в пустыне...

— И половина этого сокровища собрана руками самого Вавилова. Многое из того, что он сумел тогда спасти, нигде на земле уже больше не растет...

Режиссер вместе с научным сотрудником банка проходит мимо панно, идет подземным коридором хранилища. Сотрудник открывает массивные двери.

— Двадцатый век на исходе, но снова и снова снаряжаются в путь по всему свету вавиловские экспедиции. Зачем это? Ведь вроде все уже и так давно собрано, измерено и учтено. Да только все ли тут из зеленого богатства земли?

В камерах, где автоматы поддерживают одну и ту же температуру и влажность, на металлических стеллажах, в стеклянных банках покоятся живые семена.

— Не надо далеко путешествовать, даже в нашей стране, в Новгородской и Псковской областях, например, где казалось, нет и былинки, рядом с которой не ступила бы нога человека, ученые нашли горох с очень крупными семенами. Оттуда же привезли травы, растущие на удивление быстро. С Сахалина — «амурский» виноград с ягодами, по величине превосходящими обычные, и, что самое интересное, без косточек. На Украине нашли устойчивые к жаре сливу и терн, айву без семян. Хорезмский оазис дал особо ароматные дыни.

Другая камера, другие семена. Красные, желтые, коричневые. Крупные, мелкие. В этих невзрачных баночках — богатство мира.

— Список этого огромен. В нем почти тридцать пять тысяч до того неведомых представителей флоры Советского Союза. Многое из того, что собрано в этом хранилище, уже вошло в наши урожаи. Только за последние несколько лет советские селекционеры, используя мировую вавиловскую коллекцию, создали около девятисот сортов ведущих сельскохозяйственных культур, возделываемых ныне на огромной площади более ста миллионов гектаров.

Прощаемся с хранилищем. Сотни, тысячи зерен, клубней, корневищ, семян, луковиц... И многие из них хранят тепло рук Вавилова.

— Здесь наш хлеб. Здесь наше будущее. Здесь еда для всего человечества. Спасибо Вавилову!

И вновь фотография, с которой начался наш фильм.