Марина и – Звезда Вавилова (страница 13)

Л. Череватенко

(«Новини кiноекрану», 1985, № 4)

Хорошее научное кино само по себе несет сильнейший эмоциональный заряд. Кто-то из популяризаторов науки заметил, что открытиям неведомых стран способствовал не только учебник навигации, но и «Робинзон Крузо». Я видел, как принимала «Звезду Вавилова» искушенная аудитория генетиков. Ничего принципиально нового фильм для них не открывал. Но благородное стремление рассказать о правде жизни великого ученого, публицистическая страстность послужили хорошим зарядом интеллектуальной бодрости, оптимизма — того, без чего нельзя двигаться вперед ни в жизни, ни в науке.

В. Янкулин

(«Сов. экран», 1985, № 24)

Из полузабытого проступают на экране одухотворенные черты ученого, который принял на себя мало кому из его современников понятную заботу о нашей планете в целом, первым осознав, что если не воспротивиться постоянному сокращению мирового растительного генетического богатства, человечество останется обездоленным...

Создатели фильма А. Борсюк и С. Дяченко пытаются не просто доказать право своего героя на место в пантеоне великих людей, но и найти в судьбе Николая Вавилова точку отсчета для нашего сегодняшнего понимания научного и духовного благородства.

Сила воздействия фильма в том, что он последовательно трактует события истории как драму. Как драму столкновения научных идей, человеческих характеров и интеллектов. (...)

Сегодня, когда стало абсолютно ясно, скольким человечество обязано Вавилову и какова цена ущерба, нанесенного Лысенко нравственным основам науки, право авторов провести столь четкую границу между светом и тьмой не вызывает сомнений.

Генетика или агробиология — спор давно разрешенный, исчерпанный, казалось бы, еще до того, как он начался, и, уж во всяком случае, после того, как была создана модель ДНК и ученые увидели вещество наследственности на рентгенограммах. Это так, но только с чисто научной точки зрения. И фильм преодолевает ее ограниченность.

В. Трояновский

(«Искусство кино», 1985, № 10)

Если бы авторы фильма-портрета о Н. И. Вавилове были озабочены лишь тем, чтобы уважительно перелистать страницы его биографии и в популярной форме изложить самой массовой аудитории суть его теорий и достижений, то и такой кинорассказ принес бы определенную пользу. Но как славно, что в своем экранном исследовании кинематографисты поставили перед собой более сложную цель: они вознамерились постичь человека, оставившего отпечаток высокой нравственности на всем, с чем бы он как личность, как гражданин ни соприкасался и что бы ни делал. Именно в этом видят авторы фильма тот особенный урок (фильм длится 45 минут — совпадение?), который им выпало преподать с экрана, воссоздавая портрет Н. И. Вавилова.

Авторов влекут и мучат — они и не скрывают этого — многие сущностные вопросы морали и долга — перед собой, перед другими, перед Отечеством, перед временем и историей, которые каждый человек должен решить, не может не решать, хотя бы только для себя самого.

И снова — опять и опять — экран предоставляет слово — в прямом и переносном смысле — самому Вавилову, чтобы вслушаться, приглядеться к нему в разные моменты его жизни. Несмотря ни на что, он принимал бой, как это и положено при всякой научной, да и любой другой полемике, во всеоружии знаний и культуры, неподкупности и принципиальности. Он, не приемля искаженных правил, выходил на бой, как на рыцарский поединок, — с соблюдением законов порядочности, душевной распахнутости, верности идеалу и долгу. Ему неведомы были искушения конформизма. И выросли возле него в немалом числе рыцари и подвижники науки...

Особенно хотелось бы подчеркнуть, что «Звезда Вавилова» — картина, отмеченная личным отношением ее создателей ко всему тому, о чем поведали они нам с экрана.

Для автора сценария Сергея Дяченко, кандидата биологических наук, в недавнем прошлом медика, а ныне писателя и публициста, эта работа — логическое развитие обретенной ранее темы. Фильм по его первому сценарию «Генетика и мы» (режиссер Е. Саканян, «Центрнаучфильм») был в свой час замечен и оценен. Некоторые стороны по-прежнему близкой сценаристу научно-практической проблематики на сей раз как бы сфокусированы в одной человеческой судьбе, персонифицированы в одной выдающейся личности.

Для режиссера Анатолия Борсюка — это во многом новый поворот в творческой биографии. Он сделал несколько интересных научно-познавательных фильмов, где испробовал разные средства экранной выразительности, включая явные и скрытые методы игрового кино. (...) В «Звезде Вавилова» нет демонстративных интонаций, но авторская, режиссерская страстность к исследуемому материалу науки чувствуется от первой до последней минуты. Она живет и в пластике ленты и в ее закадровом сопровождении — музыкальном и текстовом...

Представляется чрезвычайно важным, что «Звезду Вавилова» замыслили, сняли, создали люди из поколения, которое родилось, выросло, сформировалось в послевоенное время. Они не знали ни тотальных бедствий, ни катастрофических материальных нужд или духовных ущемлений. Это, казалось бы, мало чем всерьез обеспокоенное, «подзадержавшееся в молодых» поколение. Но именно его представители входят сейчас в пору зрелости, в пору, требующую полной меры ответственности за ближайшие и отдаленные последствия человеческой деятельности прежде всего в сфере разума. Не только в масштабах отчего дома и родной земли, но в планетарных и в галактических. Словом, отвечать по той требовательнейшей шкале высших нравственных, духовных, социальных ценностей, что, отметим, выкристаллизовывается из провидческого учения о ноосфере, которое принадлежит выдающемуся мыслителю академику Владимиру Ивановичу Вернадскому. Вернадский и Вавилов были современниками. И очевидно, что картина о Николае Ивановиче Вавилове по многим принципиальным приметам тяготеет к такого рода шкале.

Если бы мне предложили в двух словах охарактеризовать, какой же это фильм — «Звезда Вавилова», я бы определила так: ответственный и благородный.

3. Фурманова

(«Искусство кино», 1985, № 9)

Что такое плохой фильм о науке, все знают, нечего тут теоретизировать. Средний, или, как говорят, «нормальный», — это фильм, в котором чаще всего непонятное становится понятным: отчего гром гремит? Как лазер прощупывает металл? Почему в космосе невесомость? Хороший фильм о науке — это всегда мировоззренческий фильм. Не столь важно, какие проблемы он разбирает: физические, биологические или инженерные. Хороший фильм — универсальный инструмент, помогающий разобраться в вопросах, которых он может и не касаться вовсе, определяющий наше отношение не к конкретной проблеме, а к явлению. Поэтому я считаю, что киевские мастера научно-популярного кино: автор сценария С. Дяченко, режиссер А. Борсюк, оператор А. Фролов — сделали хороший фильм и хорошо назвали его: «Звезда Вавилова» — фильм о великом советском ученом, ботанике, генетике, путешественнике, выдающемся организаторе советской науки Николае Ивановиче Вавилове.

Грустно, но факт, отмеченный авторами в самом начале фильма, действительно имеет место: Н. И. Вавилова знают мало. Так случилось, что младший брат его — Сергей Иванович, физик, ставший президентом Академии наук СССР, — известен сегодняшнему кинозрителю больше. Поэтому первые слова благодарности авторам «Звезды Вавилова» за выбор героя, за то, что многие люди благодаря фильму, быть может, впервые узнают об этом замечательном ученом и человеке.

Беспрестанно доказывая самим себе всю условность деления науки на фундаментальную и прикладную, мы тем не менее продолжаем ее так делить, хотя понимаем бесплодность поисков границы между абстрактным и конкретным. Что было в начале нашего века более абстрактным, чем лучи Рентгена, радий Кюри, раздробленный атом Резерфорда? И как прочно вошла в сознание, как заполнила мозг наш атомная бомба, определив в конце этого же века судьбы каждого из нас и планеты в целом. Это ли не урок?

Вот и генетику тоже считали областью абстрактной. Опыты Менделя с горохом представлялись почти забавной игрой, прежде чем поняли всю глубину вытекающих из этой «игры» выводов. Да и когда еще поняли... Умы светлейшие еще долго полагали, что генетика — нечто лабораторно отвлеченное. Пример тому — Толстой. «Ботаники нашли клеточку, — писал Лев Николаевич, — и в клеточках-то протоплазму. И в протоплазме еще что-то. И в этой штучке еще что-то. Занятия эти, очевидно, долго не кончатся, потому что им, очевидно, и конца быть не может. И потому ученым некогда заняться тем, что нужно людям. И потому опять, со времен египетской древности и еврейской, когда уж была выведена и пшеница, и чечевица, до нашего времени не прибавилось для пищи народа ни одного растения, кроме картофеля, и то приобретенного не наукой».

Как справедлив приговор яснополянского мудреца! И как несправедлив! Ведь именно «копание» в «клеточках» и «протоплазме» и могло дать народу то изобилие пищи, о котором мечтал Лев Толстой. Николай Вавилов был одним из первых, кто понял это.

Для большинства естествоиспытателей молодая генетика была чем-то напоминающим звездную астрономию: да, далекие миры существуют, изучать их интересно, но нашей-то жизни что от того?! Для Вавилова это была тоже звездная астрономия — по широте замысла, по глубине тематики. Но звезды Вавилова были теми звездами, по которым моряк определяет место в океане. Он отдавал должное искусству создателей новых сортов, глубоко уважал виртуозов гибридизации, но в то же время везде и всюду твердил свое: «Не умаляя этих успехов эмпирического искусства, все же смело можно полагать, что в освещении научными генетическими идеями процесс изначального улучшения и выведения культурных растений и животных пойдет много быстрее и планомернее...»