Марина и – Звезда Вавилова (страница 10)
— Это труднодоступные древнейшие очаги земледельческой культуры, возникшие в горных районах Старого и Нового света. Именно там, в «пекле творения», полагал Вавилов, сосредоточено удивительное разнообразие культурных и диких форм... Вот что писал американский собиратель растений профессор Норт о работе советских ученых: «Мы потерпели серьезное поражение. У нас были деньги, у них — крылья. Мы устремились в прославленные ботаниками сады и прошли мимо вавиловских горных очагов...»
Караван мулов идет по Абиссинии. Вавилов наклонился над посевами тэффа. Местные жители вручную, камнями, растирают зерна пшеницы, джугары...
Николай Иванович ведет по горной тропе упирающуюся лошадь... Здесь, в Кафиристане (Афганистан), дома иногда висят над обрывом. На плоских крышах сушат хлеб, ягоды. Каждый клочок земли превращен в террасу для посева.
— Вавилов охотился страстно, всю жизнь, отыскивая в самых неприступных уголках планеты бесценные стебли и колоски, с которых когда-то и пошло все то, чем кормится сейчас род человеческий.
На этих снимках — встреча Вавилова с жителями какого-то горного селения. Вначале — хмурые, враждебные лица...
Но вот в руках дружелюбно улыбающегося Вавилова снопик пшеницы, он что-то объясняет, о чем-то расспрашивает обступивших его людей. И происходит чудо — исчезла напряженность, появились ответные приветливые улыбки...
Да, Вавилов бывал там, где не ступала нога европейца, бывал там, где звучали выстрелы и шли бои, и везде, где бы он ни появлялся, был посланцем великой страны, послом мира и дружбы. Душа его была открыта, а помыслы чисты. Просто поразительно, как ему верили! Язык хлеба понятен всем, и голос добра сильнее звуков ружейных и орудийных залпов...
Все новые, но характерные снимки: Вавилов в движении, в пути. Вот он в открытом авто; как и его спутники, весь в пыли, но бодрый, улыбающийся. Впереди новые дороги, новые государства, континенты...
— Куда вы едете, Николай Иванович?
— «Вселенную объезжаем», — весело отвечает генетик-путешественник.
Где, в какой стране сняты эти кадры: гряда зеленых гор скрывается в рассветной, чуть розовой дымке, торопится куда-то холодная река, поблескивая на перекате; тишина, первозданная красота и покой.
На этом фоне постепенно проступает фотография Николая Ивановича с сидящей рядом, чуть прильнувшей к нему хрупкой женщиной. Теплый лучистый взгляд из-под крылатого разлета бровей, одухотворенное, милое лицо...
Елена Ивановна Барулина... Многим ей обязана советская генетика. Рискнем высказать крамольную мысль: может быть, и не появился бы закон гомологических рядов в 1920-м, если бы не она, скромная саратовская студентка, а потом аспирантка Леночка Барулина (она была так хрупка, женственна, что друзья называли ее так и спустя годы). С самого начала она участвовала в исследованиях Вавилова и глубже других понимала их суть — во всяком случае, на том селекционном съезде, где с таким триумфом выступил Вавилов, был и ее доклад с первым экспериментальным подтверждением существования гомологических рядов... Вавилов, вероятно, почувствовал в ней тот особый ген одержимости наукой, который он ощущал в себе самом. Верой в общее дело, преданностью и робким, романтическим обожанием она покорила Николая Ивановича и зажгла в нем чувство, вызвавшее огромный душевный подъем, предельно обострившее восприятие этого человека, чувство, которое не могло не быть катализатором его творчества...
Представление о силе и красоте этого чувства может передать письмо Вавилова к ней: «27/ХI—1920. Ночь. Собираюсь в Саратов. Вчера получил твое письмо. Милый друг, я не знаю, как убедить тебя, как объективно доказать тебе, что это не так. Мне хочется самому отойти в сторону и беспощадным образом анализировать свою душу. Мне кажется, что, несмотря на склонность к увлечению, к порывистости, я все же очень постоянен и тверд. Я слишком серьезно понимаю любовь. Я действительно глубоко верю в науку, в ней цель и жизнь... И вот потому, Лена, просто как верный сын науки, я внутренне не допускаю порывов в увлечениях, в любви. Ибо служение науке не мирится с легким отношением к себе и к людям. И просто не допускаешь внутренне порывов и мимолетных увлечений».
Как естественно в это письмо к любимой женщине вплетается объяснение в любви... к науке! Для него это оказалось неразделимым!
Когда Вавилов уедет в Петроград, Елена Ивановна, несмотря на запрет строгих родителей (далекий, чужой город пугал их неустроенностью, запустением), поедет вслед за ним, станет женой и верным другом Николая Ивановича. И как бы ни были тяжелы его экспедиции, каждый день он старался послать весточку Елене Ивановне...
— Из дальних странствий он пишет своей супруге: «...собран огромный материал и сделано кое-что для философии. Но все еще мало, так далеко до овладения миром, а овладеть им надо. Это задача жизни...»
Параллели, меридианы, континенты... Эти снимки сделаны в Кордильерах. Вавилов рядом с кактусом, он рассматривает дикого сородича кукурузы — теосинте.
— Но чтобы сделать «это», Вавилову придется пройти с труднейшими экспедициями через пятьдесят две страны мира, прошагав и проехав в седле почти восемьдесят тысяч километров.
Вавилов в пробковом шлеме путешественника. Улыбка, прячущаяся в смолистые усы.
— Потом имя Вавилова поставят в один ряд с прославленными именами мировых географов-путешественников — А. Гумбольта, Д. Ливингстона, Н. Миклухо-Маклая, Н. Пржевальского. А знаменитый английский ученый Рассел назовет Вавилова наиболее выдающимся из мировых путешественников.
А вот он в пустыне, наклонился, торжествуя, над чахлым стеблем пшеницы, невесть как устоявшей от жары и суховеев: «Нашел!»
— За свою жизнь он успеет собрать необыкновенное богатство — сто шестьдесят тысяч живых образцов культурных растений и их диких сородичей. Одной только пшеницы — двадцать восемь тысяч сортов!
Раннее утро. Над притихшим полем пшеницы восходит розовый диск солнца.
— Перед войной уже каждый шестой гектар пашни в нашей стране засевался сортами, созданными на основе мировой вавиловской коллекции.
Словно океан колышется волнами желтое поле.
— Перед войной... Конечно же, не только центнерами или гектарами должны мы теперь мерить ценность этих зерен. Война определила им особую цену...
Белая ночь над затихшим городом. Спят уставшие за день улицы, дома... Каждому знаком и любим характерный профиль Ленинграда. Таким он был и сорок лет назад.
Голос Историка тих, полон печали.
— Ленинградская блокада. Почти три миллиона человек в кольце. В том числе четыреста тысяч детей. Дома без света, без воды, без отопления.
Спокойно и величаво несет свои воды Нева. В зеркале реки, едва заметно качаясь и дрожа, отражаются каменная набережная, дома. Торжественная, скорбная музыка... Реквием осажденному городу, его боли, его муке, его павшим жителям, безмерным их страданиям.
— Но больше всего людей терзал голод. Сто двадцать пять граммов хлеба на человека в сутки. Ленинградцы варили суп из столярного клея, из кожи животных готовили студень. Из домашних аптечек изъяли все, что казалось возможным употребить в пищу, — вазелин, касторку, глицерин... Ежемесячно гибли от голода десятки тысяч людей...
Трехэтажный дворец с высокими готическими окнами — детище Николая Ивановича, Всесоюзный институт растениеводства, ВИР — такой, каким мы видим его сегодня.
Торопятся по своим делам редкие прохожие... Над входом в Институт — мемориальная доска с барельефом Вавилова и надписью: «ЗДЕСЬ С 1921 ПО 1940 Г. РАБОТАЛ ВЫДАЮЩИЙСЯ БИОЛОГ, АКАДЕМИК НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ ВАВИЛОВ».
— В этом доме на улице Герцена, в здании ВИРа, хранилось двадцать тонн хлеба — уникальная вавиловская коллекция семян.
На полках-стеллажах — ряды хромированных жестяных коробок, — словно арсенал неведомого оружия.
В коробках — бумажные пакетики с зернами, собранными по всему свету. В каждой — отверстие, закрытое сеточкой: ведь они, эти африканские, южноамериканские, азиатские, европейские зерна, они очень чувствительны к холоду, влажности, они должны дышать...
Это богатство могло прокормить, спасти многих.
— Что можно сказать о тех, кто сумел сберечь его в эти дни? Быть у хлеба и медленно умирать в этих комнатах... голодной смертью!
Вот они, хранители. Выцветшие фотографии: простые, обычные люди...
Остались в институте, не эвакуировались четырнадцать человек во главе с Н. Р. Ивановым и В. С. Лехновичем. Они спасали коллекцию от артобстрелов, от бомбежек, от пожаров и холода, отбивали ее от полчищ обезумевших от голода крыс, почуявших зерно и прогрызавших каменный фундамент дома... Люди погибали от голода, страдали от истощения их дети, жены, отцы и матери, но семена оставались неприкосновенными. Умер от дистрофии за письменным столом, с пакетом семян в руках, которые он готовил к отправке самолетом на Большую землю, специалист по масличным культурам А. Г. Щукин, несколько позднее Д. С. Иванов — тысячи пакетов с рисом насчитали в его осиротевшем кабинете... Жертвами дистрофии стали хранительница овса Л. М. Родина, знаток лекарственных растений Г. К. Крейер, заведующий библиотекой Г. В. Гейнц, плодовод Н. Н. Богушевский; агрометеоролог А. Я. Молибога настолько ослаб от голода, что не смог спастись из горящего дома...