Марина и – Скитальцы (страница 195)

А следующая комната была залом, пустым и солнечным, и только посреди него помещалось кресло, и Луар остановился, не сводя глаз со светловолосого затылка и разлегшегося на широких плечах серого капюшона.

Нужно было позвать – но губы его не складывались в запретное слово. Отец…

Сидящий вздохнул и обернулся. Луар вздрогнул, узнав свое собственное, чуть измененное годами лицо.

Глава восьмая

…Какой бы безразмерно долгой ни была жизнь – стоит ли тратить ее на бросание камушков с моста? Даже если мост здорово смахивает на вечность, горбатую вечность с широкими перилами и замшелым брюхом. Столько лет прошло – а мост остается прежним, и он, Руал, остается прежним, а значит, они в чем-то родственны…

Он углядел среди ряски коричневую жабу, аккуратно прицелился – и сдержал свою руку. Стыдно. Бродячему всеведущему старцу не пристало обстреливать жаб… Хотя он не всеведущ, конечно. Что есть его знание? Эдак любой мальчишка предскажет вам будущее: если в жабу, мол, швырнуть камнем, то она плюхнется и нырнет…

…А что станет с жабами? Что станет, когда откроется Дверь?

Он с трудом оторвал взгляд от канала; мимо по мосту прогрохотала карета, и лакей на запятках удивленно покосился на странного старика, чей плащ воинственно оттопыривался скрытым от глаз эфесом.

Отворила горничная. Безукоризненно чистый передничек и красные, опухшие, но ошалелые от счастья глаза.

– Нету… Не принимают. Никого…

– Я подожду. – Он усмехнулся, и горничная оробела под его взглядом. – Время еще есть… немного. Я подожду. Проводи в гостиную.

– Не принимают же! – крикнула она, уступая тем не менее дорогу.

В доме пахло сердечными каплями.

Поднимаясь по лестнице, он насчитал пятнадцать ступенек. На верхней площадке кто-то стоял; он увидел сперва башмаки, прикрытые подолом, потом тонкие пальцы, терзающие шнуровку платья, и уже после бледное перепуганное лицо. Танталь. Девчонка. В доме Соллей. Тем лучше.

– Не принимают? – спросил он деловито.

Она прерывисто вздохнула:

– Вас… примут. А…

Она запнулась. Пальцы ее оставили шнуровку и принялись за пуговку на поясе.

– Жив. На свободе.

Ее ресницы часто заморгали – как у человека, который режет лук. Он взял ее за локоть:

– Пойдем. Позови мне Эгерта.

Танталь шла рядом, странно скособочившись, боясь шевельнуть рукой, будто оцепенев от его прикосновения. Он чувствовал, как частит ее пульс; в его жизни была бездна прикосновений, правда, все в далеком прошлом. Странное создание человеческое сердце. Страх ли, страсть ли – один и тот же бешеный ритм…

Они вошли в гостиную; он выпустил ее руку и уселся на подлокотник кресла. Девчонка осталась стоять.

– Позови же. – Он закинул ногу на ногу. – Позови мне Эгерта. Давай.

– Он сейчас придет, – сказали у него за спиной. Он обернулся.

Тория стояла, придерживаясь рукой за портьеру; лицо ее оставалось вполне спокойным, но обман разрушали глаза – красные, как у горничной, и напряженные, как у Танталь.

– С парнем все в порядке, – сообщил Руал сухо. – Со всеми остальными дело хуже… Тория, я не уверен, что тебе следует слушать наш с Соллем разговор.

Она резко выдохнула воздух – не то всхлипнула, не то хохотнула:

– Речь пойдет о моем сыне?

Сделалось тихо. Губы Танталь беззвучно произнесли имя.

Руал нахмурился:

– Не стоило давать ему такое имя. Это неудачная мысль… Вы думали о декане Луаяне, а получился Руал-перевертыш.

– Какой Руал? – жалобно спросила Танталь. Тория, вздрогнув, бросила на нее быстрый предостерегающий взгляд.

Он криво усмехнулся:

– Руал – это я. Руал Ильмарранен по кличке Привратник.

Ветер. Сквозняк, пахнущий пылью и старыми книгами. Тень в конце коридора; звук закрываемой двери, торопливые шаги, сейчас случится встреча – но нет, снова только тень.

Узор сплетенных веток. Полураскрытое окно, запах сырой земли и жухлой травы…

Мой отец в земле. Стальные клещи останутся в его могиле даже тогда, когда тело обратится в прах.

(Да.)

Кресло посреди пустого зала. Пустое кресло, и зачем-то колодезная цепь на подлокотнике. Цепь соскальзывает с тусклым бряцанием, сворачивается на полу в клубок, будто живая…

Какой странный дом. Оплывшая свечка внутри стеклянного шара… И молчит под слоем пыли запертый клавесин. И половицы, скрипящие на разные голоса, но каждый скрип неприятно похож на слово, повторяющееся слово…

Звук захлопывающейся двери.

(Извне.)

Ступеньки под его ногами стонали, повторяя одно и то же непонятное словосочетание, не то жалобу, не то угрозу. Прорицатель…

– Я никогда не прорицал, – сказал Луар вслед ускользающей фигуре.

(Но ты видел Великого Лаш.)

– Но ты видел Великого Лаш, – укоризненно повторил голос из-под капюшона.

В ровном и мягком голосе неуловимого собеседника Луару померещилась ирония. Немудрено, что Фагирра владел умами, – такие точные и такие тонкие интонации…

– Безумного Лаш, – произнес Луар медленно.

Фагирра кивнул:

– Он мог сделать это уже тогда.

(Уже тогда.)

Удаляющиеся шаги. Бесшумно поворачивается дверная ручка; на старых ступеньках толстым слоем лежит песок. Ракушки и сухие водоросли, будто по лестнице давно и долго бежал ручей… А потом высох.

– Где буду я, когда ты войдешь?

(Всюду.)

– Где будешь ты?

(В тебе.)

– Как в оболочке?

(Как в ладони.)

Луар опустился на ступеньку. По столбику перил спускалась многоножка.

(Ты преемник. Сила Луаяна и воля Фагирры, твоего отца.)

– Мой отец…

По песку шелестнул подол длинного плаща. Луар поднял голову; плащ полностью скрывал фигуру, а капюшон закрывал лицо, и только рукав, откинувшись, обнажал узкую белую руку с татуировкой на запястье. Цеховой знак учителя фехтования.

– Зачем? – спросил Луар шепотом. – Мор… Эта колоссальная могила… Зачем?

Плащ взметнулся, будто потревоженный ветром, – но ветра не было. Многоножка сорвалась с перил и превратилась в засохший пустой колосок.