Марина и – Скитальцы (страница 196)
– Ты поймешь, – глухо сказали из-под капюшона. – Ты поймешь. Я не умел.
(Ты наследуешь.)
– Безумию? – удивился Луар.
Стоящий перед ним человек сбросил капюшон. Луар оцепенел, встретившись взглядом с печальными серыми глазами. Опущенные уголки губ, налипшие на лоб светлые пряди. Отец.
– Отец… – сказал Луар шепотом.
Фагирра слабо улыбнулся. Повернулся и пошел прочь, подметая краем плаща обрывки паутины. Снова звук закрывающейся двери – но уже нет сил бежать следом.
(Впусти.)
– А…
(Ты рожден быть Привратником.)
– А ты…
(Не я. Ты.)
– Перемена, да? Мир наизнанку? Другой мир, да?
(Ты сам решишь.)
– А что будет с…
Смешок.
Он поймал рукой Амулет; стиснутый в мокрой ладони, ржавый медальон запульсировал – не то предостерегая, не то, наоборот, подстрекая. Он выронил его и закрыл лицо руками; красная темнота перемежалась белыми сполохами. «С неба содрали кожу… и вода загустеет, как черная кровь… петля тумана на мертвой шее… гляди, леса простирают корни к рваной дыре, где было солнце…»
– Так будет?
(Идут перемены.)
– Перемены – так?
(Перемены. Впусти.)
– Но…
…Страшно и сладко. Как тогда, когда мышка… Он боялся, что она выскользнет. Он долго привязывал ее к ножке стула, и замирало сердце: он вершит. Некто целиком находится в его власти… Целиком. И, может быть, насладившись властью, уже и не стоило браться за щипцы – но он жаждал испытать еще и это. Страшно и сладко…
И глаза матери. И тот ее голос…
Это – было.
(Ты поймешь и оценишь. Ты для этого рожден. Предначертание.)
…Тяжелый канделябр, разбивающий лицо. Всем приносишь несчастье…
– Я для этого рожден… ублюдком?
Смешок.
(В жерле вулкана горячо.)
Луар содрогнулся. Закрыл глаза:
– Горячо…
…Его кожа сделалась застывшей коркой магмы, невыносимый жар, взрыв – и красная лавина, сладострастно прильнувшая к покорному, слабо вздрагивающему телу горы…
Совсем не похоже на те ночи с Танталь. Там он боялся обидеть или поранить… А лава не может не жечь. Лаве вкусно обращать в пепел.
Стекающий по ступенькам песок.
(Там, на склоне… муравейник. Помнишь?)
– Нет, – честно признался Луар.
(Три сотни жизней… Помнишь?)
– Нет.
Раскаленный язык, вылизывающий земную плоть. Невыносимо прекрасно, как утоление жажды, нет – как наивысший момент любви…
Отдаленные шаги. Шелест плаща. Пристальный взгляд.
Ржавая пластинка Амулета качнулась на цепочке; он накрыл ее ладонью, как ту давнюю бабочку:
– Я понимаю, о чем ты. Понимаю.
Он говорил медленно и будто через силу; каждой следующей фразы приходилось ждать минуту, и Солль успевал сделать новый круг по комнате, а Тория – глубоко, прерывисто вздохнуть. Я стояла за спинкой ее кресла и видела полоску бумажно-белой шеи над строгим темным воротником.
Скиталец говорил, и крылья тонкого носа хищно раздувались, а прозрачные глаза изучали попеременно Эгерта и Торию; на меня он не смотрел, и я тихо радовалась. Хвала небу, что не выгнал прочь. Хвала небу, что не замечает.
Он говорил что-то о Двери, о Пришедшем Извне, о надвигающемся конце света; нечто подобное пророчили, кажется, воины Лаш – «Окончание времен». Слова Скитальца звучали как страшная сказка для непослушных детей. Жутковато, но – не верится…
Луар.
Он тоже рассказывал сказку – а меня тогда, помнится, больше волновал вопрос о половой принадлежности этого грядущего супостата – «она», Сила, или «он», Пришедший Извне?
Губы мои расползались в нервную, резиновую улыбку. Хоть руками стягивай – лезут к ушам, радостно улыбающиеся губы, и это тогда, когда от слов Скитальца ползет по шкуре ледяной, могильный холод… И Луар. О Луаре. О нем…
…Потом заговорила Тория. Кажется, она плакала; кажется, она взваливала на себя какую-то вселенскую вину, вину и за Луара, и за грядущий конец света – тоже…
Скиталец оборвал ее сразу и жестко. Пойди на кухню, сказал он, и сунь руку в очаг… И насладись самоистязанием, а потом возвращайся…
Он видел мою улыбку. Он точно ее заметил, хоть я прикрывалась и отворачивалась. От тщетных стараний укротить собственное лицо у меня болели губы; я улыбалась, как кукла или мертвец.
Тория замолчала. Эгерт попытался что-то спросить – и осекся. Рука его бессознательно терзала лицо, царапала щеку от скулы до подбородка.
– Мне должно быть все равно, – медленно признался Скиталец, и прозрачные глаза его чуть прикрылись кожистыми веками. – Решаете вы… Стоит ли этот мир… таких усилий? Может быть, Луару… лучше остаться тем, кем он есть? Привратником?
Паршивый мир, подумала я. Флобастер с перерезанным горлом…
Тоска упала на меня, как мешок. Вернуться назад. Вернуться в тот день, День Премноголикования, когда мы прибыли в город, исполненные надежд… Вернуться бы, да там и остаться. А Луар…
– А почему вы не открыли? – спросила я шепотом.
Напрасно спросила. Здравый смысл запоздало заткнул мне рот: дура! С тобой ли говорят! Придержи язык!..
Скиталец медленно повернул голову, но так и не взглянул на меня. Его глаза остановились на Тории:
– Зря вы так его назвали. Теперь он повторяет… Но в отличие от меня – доведет до конца. Ничтожный шанс… Но он ваш. И мир, в общем-то, скорее ваш, нежели мой…
– Наш сын, – сказал Эгерт чуть слышно. – Наш.
Тория поднялась; на бумажно-белую шею упал черный завиток.
– Нам не страшно и умереть, – сообщила она почти весело. – Мы уже столько раз…
– Решайте, – уронил Скиталец и поднялся тоже. – А я, с вашего позволения, хочу пить.
Он жестом остановил Эгерта, потянувшегося было к колокольчику; шагнул к двери, взялся за ручку – и оглянулся на меня. Ох, как он умел все объяснить взглядом. Коротко и ясно.
Меня будто ветром сдуло. Следовало уйти раньше, надо было сообразить самой и оставить их наедине.