Марина и – Скитальцы (страница 197)
Закрыв за собой дверь, я обеими руками вцепилась в свою судорожную улыбку, пытаясь сорвать ее прочь; тут-то и выяснилось, что Скиталец никуда не ушел, что он стоит рядом. В полутьме коридора тускло поблескивал витой эфес; я отшатнулась.
– Тебе действительно интересно почему? – Его прозрачные глаза оказались совсем рядом. – А как по-твоему… Мир действительно так плох?
Деваться было некуда. Я перевела дыхание:
– Но ведь другого нет…
– А был бы? Вдруг?
Хороший мир, подумала я горько, это мир, где Флобастер жив и Луар меня любит…
– Представь себе, – в полутьме блеснули его зубы, – что вот десяток кроликов резвится на полянке… И всем хорошо. Вот приходит лис… И перегрызает кому-то горло. Страшно, кровь на траве, хруст костей… А что другие, те, кто остался в живых? Радуются. Потому что острее чувствуют жизнь… Насыщеннее. Мир, где невозможна смерть… пресен. Так?
– Не знаю, – сказала я глухо.
Далла удивленно смотрела на нас с нижней лестничной площадки. Кролики радуются жизни… но если уж лис повадился, то завтра может быть чья угодно очередь. Кролики-то все одинаковы… А люди подчас не могут жить, потеряв того, кто рядом. И думают: лучше бы это был я.
Скиталец смотрел и молчал. Я тоже молчала под его взглядом; наконец его рука ухватила меня повыше локтя.
– Я хочу пить… Пойдем на кухню, а ты скажи мне пока… Была бы ты Привратником – открыла бы?
Я глядела под ноги. А что мне, в самом деле, этот мир? Кладбище добрых намерений… Та широкая лужа на распутье, сузившиеся глаза Луара… Тарелочка с медяком на донце. Примятая трава перед логовом Совы…
– Не знаю, – я проглотила ком. – Но вы-то не открыли?
Он звякнул кружкой о стенку ведра с водой. Запрокинул голову; смотреть, как он пьет, было одно удовольствие. Флобастер сказал бы – «артистично пьет». Смачно, красиво и вместе с тем жадно – глядя на него, мне тоже захотелось воды. Бесстрастный старик – и жизнелюб, оказывается…
– Я хотел тебе сказать, – он вытер губы, – только тебе… Если он пойдет к Двери, но не выполнит… не свершит, не откроет… Тогда его ждет смерть. И жуткая смерть. Я знаю… меня вытащил из Преддверия Ларт Легиар. Но я – не Ларт, я так себе, маг не маг… Я его не вытащу. Решай ты тоже. Или он откроет и… сольется, соединится с Тем… Или умрет, как я сказал. Ты думаешь… что лучше?
С опущенной кружки в его руке капала вода. Каждая капля расплывалась на полу, как маленькое черное солнце.
– Не знаю, – сказала я сухим ртом. – Не знаю.
Три свечи на низком круглом столике. Прогибающиеся под ногами половицы. Он чувствовал себя тяжелым, непривычно мощным и оттого неповоротливым – а медлить нельзя, некто, поселившийся в сознании, торопит и подначивает, скорее, скорее, вот уже от нетерпения дрожат руки, как будто шел по безводью и встретил ручей…
Три огня срослись в один. Вот. Вот оно; Амулет на мокрой ладони. Фигурный вырез, залитый огнем. Светлые ворота…
Нужно только сделать шаг. Первый шаг.
Огонь окутал его с ног до головы. Ажурные языки сплетались, как стебли вьюнка, ложились на плечи царственной мантией, спадали, подобно складкам невиданного одеяния… А потом огненные ворота остались позади, снова на ладони, но уже позади, и Амулет бессильно закачался на своей цепочке.
Луар стоял перед бездной. Справа и слева темнели застывшие водопады тканей, а над головою не было ни неба, ни потолка. У ног – четыре круглые медные монетки, приколоченные в ряд к старым, рассохшимся доскам, темным, бесшумно принимающим каждый шаг.
Царапающий червячок в душе: скорее! Скорее утоли свою жажду. Сейчас…
Он обернулся.
Дверь. В конце длинного коридора между падающих теней. Там…
И он ступил. Под тяжестью его доска напряглась, как натянутый лук.
Вот так. И жил мальчик, и был он счастлив… А у порога его дома… Милый, симпатичный щенок посреди стужи нашел в сугробе окоченевший кошачий труп… Он думал, это игрушка. И он играл…
Море любви. И вот тебя вышвырнуло на камень, потому что ты не дельфин, а крыса… Сдохни.
Или вот, груда мусора, и на краю какого-то ящика – высохшая роза. Черной головой вниз, сухими шипами врастопырку, со стеблем толстым, как трость… При чем?
Солнце, красное, как колесо. Мать возвращается домой, и солнце лежит у нее на голове, будто красный поднос. Тонкие руки, тонкие пальцы, белые и холодные, запах зимы и свежести, и – «погоди, простудишься, я с мороза»…
А там щенок играет кошачьим трупом. И долго, долго будет играть… Но я не увижу. Окно в изморози…
Свечку задули… Да, я помню. Имя – как звук капели. Полустертый грим на щеках… Я буду носиться над землей, я буду Тем, Кто Пришел Извне, – но тебя я буду помнить, и каждая погасшая свечка вернет мне твой запах. Я буду специально гасить их, буду задувать костры и пожарища – но и ты все сказала, разве не так?.. Я не в силах изменить то, в чем ты упрекнула меня. Я вообще ничего не в силах изменить…
Ого, еще как в силах. Одна большая измена… или перемена. Одно и то же. Изменивший… Изменяющий… Небо, сохрани мой разум. Ты, Сила, помоги мне…
А ты, сестренка, – ты не поймешь меня. Ты слишком мала… Оставайся такой. Как бы я хотел быть таким, как ты… Твоим братом, но близнецом. И вечные пять лет…
Последний шаг. Так близко… Исполинский ржавый засов льнет к рукам. А там, за Дверью…
Скопище короедов в теле этой двери.
Хочу послушать, как скрипят твои петли.
…И Алана тоже чувствовала – а потому была непривычно тиха и покладиста; все мы сидели, плотно прижавшись друг к другу.
Скиталец стоял к нам спиной, а его обнаженная шпага лежала на полу, будто стрелка башенных часов.
Последние минуты.
Прерывисто вздохнула Тория.
О чем он подумает в тот момент? Прежде чем стать чудовищем? О чем вспомнит и вспомнит ли вообще? И о чем подумаю я, когда мир накренится, как шахматная доска за миг до падения?
Я смотрела на его лицо будто с высоты птичьего полета. Пологие холмы, два серых озера и запах дыма… И я оставила все, что любила, да так и не дождалась прощения…
Шпага Скитальца вздрогнула на полу – или мне показалось? Дернулась в моей руке ладонь Аланы; Скиталец наступил ногой на клинок.
Что-то глухо проговорила Тория; мне почудилось имя Луаяна.
Темное напряжение. Неведомым мне образом высокий старик искал в паутине времен и пространств одного-единственного человека; этот труд был тяжел. Все мы ощущали каторжные усилия Скитальца; вслед за ним и я напряглась, потянулась, желая помочь, принять на себя часть… ноши… груза… впрячься в эту лямку, ощутить плечи Эгерта и Тории, увидеть впереди прыгающий хвостик бегущей Аланы…
Секунды тянулись, как резиновый жгут.
– Зовите, – проронил Скиталец сквозь зубы. – Зовите его… Ибо он уже в пути. Он в преддверии. Зовите же!
Молчаливое мгновение тянулось долго, будто всех нас поместили на картину, и мы сидим безмолвные, как на парадном портрете, и только губы Эгерта…
– Луар! – громко крикнула Алана, и ее крик отозвался во мне эхом, как в пустом огромном зале. – Луа-ар!
И снизошла темнота.
Моего мужа не вернуть. Никогда… Ибо Тот, Кто Извне, не оставит в нем ни капли человеческого… Или – ужасная смерть. Гибель Луара против гибели мира…
…Мне плевать на мир. Но ты – ты должен остаться прежним. Я… таким, какой ты есть. Чтобы ты жил, но… не становись Им! Я не могу выбирать… Я хочу от тебя… пусть он будет внуком Фагирры – мне плевать, но не… Луар, услышь. Услышь…
Твое дыхание. Дыхание бесконечно усталого и счастливого человека. И моя гордость – а ведь я тебя спасла…
Спасла?!
И тогда все, что родилось во мне, сплелось в мучительный горячий клубок.
Слепая пленка, разделявшая нас с Луаром. Пленка, залепившая глаза. Пелена времен и расстояний, Дверь на ржавом засове, но то, что во мне, рвется, прорывается, как трава сквозь камень, как птенец из скорлупы, нет ничего сильнее жизни, а моя жизнь – это…
…Они ворвались ко мне в сознание, как врывается ветер в распахнутое окно. Мысли Тории казались синими, горы темно-синих волн, силой и волей своей сравнимых с океанскими. В душе Эгерта жило красно-желтое с черными впадинами месиво. Горячее и больное желание – умереть за другого и тем самым вернуть его… Алана чувствовала зеленым и теплым, она хотела смотреть и касаться, ощущать руки на плечах – и еще какой-то пруд, кораблик на воде, белые гуси…
Тория