Марина и – Скитальцы (страница 194)
– Да, – медленно сказал Тория. – Конечно, ты права.
Рука ее скользнула по моему плечу; обернувшись, я увидела, как она уходит в дом – сгорбленная, будто старуха.
На другой день я, отягощенная думами, шлепала посреди двора мыльным бельем; Алана, молчаливая и сосредоточенная, пускала здесь же, в корыте, деревянную лодочку. Под моими руками рождался пенистый шторм, лодочка прыгала на волнах, и Алана деловито подправляла ее хворостинкой.
Нянька возилась на кухне – одно время я слышала ее вздохи да грохот посуды. Потом в доме сделалось тихо; еще спустя минуту старуха появилась в дверях черного хода, и выражение ее лица заставило меня прекратить работу.
– Деточка, – нянька неуверенно улыбнулась Алане, – поди-ка… Тебя мама зовет.
Алана оставила свою лодку; перевела взгляд с няньки на меня. Некоторое время мы неотрывно глядели друг другу в глаза.
– Я боюсь, – сказала она наконец. Нянька в дверях громко всхлипнула.
– Ерунда, – отозвалась я спокойно. – Ничего с твоей лодкой не случится. Я посторожу.
На лице ее проступило недоумение; пытаясь разгадать мои слова, она сама на минуту поверила, что ее страхи относятся именно к лодке.
– Беги. – Не давая ей времени опомниться, я легонько подтолкнула ее в спину. На платьице осталось мокрое пятно; машинально вытирая руки о передник, я смотрела, как Алана идет к дому. Не раз и не два мне показалось, что она готова развернуться и задать стрекача.
Губы няньки шевелились; дверь за обеими тихонько затворилась, а я присела на трухлявую плашку, как-то сразу ощутив немыслимую, многодневную усталость.
Лодочка покачивалась на спокойной мыльной глади. Тугие бока пузырей переливались радужными пятнами и беззвучно лопались; пена в корыте таяла, как весенний снег.
– Ты доволен, Луар? – спросила я шепотом.
Ответом был далекий стук копыт.
По моей спине пробежал мороз. Не двигаясь с места, я комкала в пальцах мокрый передник: опять? Может быть, за мной? Как я сказала вчера – пусть пытают… Я покажу под пытками…
Впору было бежать в дом – но я сидела, вцепившись в передник, не пытаясь справиться с оцепенением. Тория… Они сейчас… Они вдвоем, нельзя мешать… Этот новый визит, как некстати…
Стиснув зубы, я заставила себя подняться. Не следует мешать тем двоим, что наконец-то соединились; встретить же пришельцев некому, кроме меня.
Топот копыт приближался. Ковыляя к воротам, я поняла, что на этот раз всадник один – а больше и не надо, одного конвоира вполне достаточно…
Я уже огибала угол дома, когда в щель между створками неплотно закрытых ворот просунулась рука. Ловко, привычным жестом отворила засов – я и рта не успела раскрыть, а половинка ворот уже качнулась, распахиваясь, и в растущем проеме показалась сперва лошадиная голова с пеной на губах, потом широкая вороная грудь и уже потом – всадник, на этот раз без красно-белого мундира.
Человек резким движением откинул со лба слипшиеся волосы; глаза его стремительно обежали двор и задержались на запертой парадной двери, на крыльце, с которого моими стараниями стерты были следы запустения…
Меня он не заметил. Я стояла за углом, привалившись к стене, потому что ноги мои враз ослабели.
Он соскочил с коня и бросил уздечку. Два шага, и вот он уже на ступеньках крыльца…
– Эгерт!
Он обернулся; я споткнулась на бегу и растянулась во весь рост, снеся головы с десятка белых одуванчиков.
В доме звонко хлопнула дверь и заскрипела лестница под торопливыми шагами.
Собственная рука, выводящая меловые узоры на полу деканова кабинета, казалась Луару скрюченной птичьей лапой.
Он спешил. Там, за дверью, стоял Эгерт Солль; его шепот обволакивал Луара, хотя слов было не понять. Луаров слух сделался странно избирательным – он слышал возню стражников на лестнице, сопение старичка-служителя, крик воробьев под окнами, даже, кажется, робкие усилия гнездящейся между стенами мыши – а вот слова Эгерта Солля, сказанные именно для Луара, теряли смысл, просто лились, как вода.
Но Луар слушал. Ему доставляло удовольствие ловить в голосе Солля знакомые интонации; он был в безопасности, он знал, что встречи не случится. Приятно смотреть на огонь – но залезть в него решится не каждый; Луар слишком хорошо помнил последнюю встречу с бывшим отцом… Хотя нет, последняя была в лесу, в стане Совы… Скрестить оружие не страшно. А вот тот ковер на полу каварренского дома, распрямляющиеся ворсинки… Он не хотел бы проходить через это снова. Избавьте.
Сейчас он уйдет. Эти люди думают, что затравили его, как волка, загнали в тупик. Эти люди привыкли все решать с помощью своего железа – и Эгерт такой же… Почти такой. Он говорит что-то важное – жаль, что Луару не понять. Но говори, Эгерт. Говори, твой голос будит воспоминания…
Черный головастик – скользкий шарик с хвостом. Тычется в стенку корыта, щекочет ладонь. Дохлый малек на отмели, тусклая серебряная полоска… Вдавленный в снег отпечаток мощной лапы… Полозья, горящие на солнце…
Снова эти ворсинки, будь они неладны. А Солль говорит сейчас особенно страстно, особенно сильно…
Журчание водопада. Говори, Солль…
…Но как хочется совершить эту глупость. Пускай бесполезно – все глупости бесполезны, а некоторые еще и вредны… Видеть тебя. Эгерт. Эгерт…
За дверью сделалось тихо. Луар, сбитый с ритма, удивленно поднял голову; тихо. Тихо. Торопливые шаги, бормотание служителя. Новый голос – незнакомый; тихо. И в тишине абсолютно ясный, четко различимый шепот:
– Ломайте дверь.
Пауза. Хриплый рев:
– Именем правосудия!
Луар зажмурил глаза. Ему вдруг сделалось страшно – будто из-за двери ударил тугой смрадный ветер. Ненависть, вот что это такое. Ненависть, ищущая выхода.
Ага, удовлетворенно кивнул Фагирра. Вот мы и подошли к главному… Проклясть ублюдка недостаточно. Следует еще и убить… Ибо кто рожден по ошибке, умирает всегда справедливо. Его смерть исправляет, так сказать, несоответствие…
Загрохотала дверь. Еще удар. И еще. Мерное кряхтенье людей, занимающихся тяжелой работой. Бух. Бух.
– Зачем? – спросил Луар растерянно.
Удары прекратились. Снова наступила тишина. Дыхание, которое Луар узнал бы из тысячи; рука его судорожно стиснула медальон.
– Ты откроешь, ублюдок? Или мне взяться за тебя самому?
…Черная пыль. Гаснет свечка – тонкий дымок…
Ему захотелось не быть. Две силы, избравшие его душу своей щепкой, слепились воедино: чужая отторгающая воля и собственное желание исчезнуть, бежать прочь…
Он кинулся.
…Больно.
После того, как рухнули стены кабинета, после того, как покрытый рисунком пол обернулся воронкой, после того, как слияние сил выбросило Луара в темноту, в никуда, после всего…
Тело его исполинским бесформенным слизнем стекало по склону – жгучее тело. Огненная масса; он слышал, как трещали, обугливаясь, хрупкие кости деревьев, как плавились камни под тяжелым брюхом, он ощущал спекшийся в корку песок. Он источал зарево – красный пожар до небес, он оставлял за собой черную пустыню, и крик его был раскаленным, зыбко трясущимся облаком…
А потом он очнулся, и ему показалось, что он лежит лицом вниз, раскинув руки, глядя в зеленый ковер на полу. Старый ковер с примятыми ворсинками…
Это была земля, проплывающая далеко под ним, – зелено-серая, окутанная туманом, с блестящими прожилками ручьев и ровными квадратами полей. Он висел среди неба, и раскинутые руки его казались сведенными судорогой; повернув голову, он разглядел белую лопасть из плотно сплетенных перьев.
От неловкого движения баланс нарушился. Земля опрокинулась набок, и он увидел полосу побережья, за которой расстилалось бесконечное голубое пространство.
Ему не было страшно и не было весело. Он просто висел посреди неба, неподвижно раскинув крылья. И тень его плыла по пыльной дороге, и отражение его упало на воду круглого, как чашка, озера…
…В круглой чашке стояла вода. По самый край. Он жадно отхлебнул, расплескал, облил рубашку; содрогнулся. Наверное, от холода.
Комната служила, по-видимому, гостиной – обширное, со сводчатым потолком помещение, из конца в конец которого тянулся длинный дубовый стол; Луар прерывисто вздохнул и опустился на край пыльного бархатного кресла. Руки дрожали. Пахло дымом.
Глаза его понемногу привыкали к полумраку; со стен комнаты напряженно глядели мрачные, длинные, едва различимые лица. Тусклый свет проникал из щелей в портьерах; Луар поднялся, покачиваясь. Ему было душно; он дернул портьеру, как дергают слишком тесный воротник.
Извне пробился солнечный луч, и взметнувшаяся туча пыли показалась Луару стаей светящейся мошкары. Он болезненно прищурился; золотая кисть, украшавшая портьеру, тяжело качнулась. Из бутона ее выпал и закружился в луче сухой тараканий трупик.
Луар отдернул руку. Только сейчас ему пришло в голову, что он без спросу хозяйничает в чужом доме, где раньше не бывал ни разу, куда явился прямо из поднебесья…
Он передернулся. На полу под креслом валялась пара белых перьев.
Эй, ты, ублюдок.
Он чувствовал себя мучительно тяжелым. Как лава. Половицы стонали и прогибались под его шагами; дверь отворилась прежде, чем он коснулся бронзовой ручки, и, делая шаг, он знал уже и расположение комнат, и содержание книжных шкафов, и то, что хозяина нет и не будет. Портреты смотрели ему вслед; он не нашел сил обернуться и поймать взгляд человека, застывшего в первой от двери тяжелой раме…