Марина и – Скитальцы (страница 170)

– Ы-ых… – протянул он горестно. – Такая девка… Ы-ых…

…Вскоре весь лагерь знал, что я редкостная штучка, что у мужа моего рога, как молодой лесок, и что я влюбилась в атамана страстно и безнадежно. Совершенно поразительна была детская доверчивость подраненного Совы – он, привыкший брать силой всех подряд встреченных женщин, трогательно обрадовался моей так внезапно воспылавшей любви. Мужчины – как дети, угрюмо думала я, сидя перед разбойничьим костром в окружении волосатых рож. Как сучьи дети…

Рана Совы обещала затянуться через пару-тройку дней – я не сомневалась, что на нем заживет, как на собаке. Удрать из лагеря не представлялось возможным – вырваться из душной землянки уже почиталось великим счастьем. Я рассказывала Сове наизусть любовные монологи из трагедий, он, сентиментальный, как большинство палачей, проливал сладкие слезы – а я мерила расстояние до кинжала за его голенищем, прикидывала бросок и последующий удар – и сразу хмуро отметала всю глупую задумку. Не смогу я ударить Сову хоть сколько-нибудь серьезно. Новая царапина нам ни к чему, все мы помним, что случилось с беднягой, оцарапавшим его прошлый раз…

Любовь моя подобна буре, Что страстно так ласкает ветви, И обрывает с них убранство, И в страсти корни обнажает, —

Декламировала я нудно, а Сова слушал, подперев щеку, и мне хотелось убить его.

Впрочем, вынужденно платоническая его любовь ничуть не мешала отправлению всех обычных разбойничьих потребностей – кто-то ходил в засаду, чтобы возвратиться потом с добычей; вернувшихся «с дела» пустыми нещадно пороли за нерадивость, а особым преступлением считалось утаить часть добычи, за это полагалась петля. В отряде царила злая и неделимая власть Совы – он ловко приближал одних и натравливал их на других, чем странным образом напоминал мне Хаара. Никто не чувствовал себя в безопасности, сегодняшнее богатство могло обернуться назавтра нищетой, плетьми или смертью, я понимала теперь, почему разбойники так беспощадны к своим жертвам. Любой из них жил на острие ножа, опасаясь не плена и казни, а расправы своих же собратьев и страшной опалы властелина Совы.

Сова был из тех хозяев, которые не ограничиваются стрижкой овец и снимают с них сразу три шкуры. В нем было некое безумное желание разрушать – себя и все, что вокруг. Мысленно я сравнивала его с садовником, обрывающим цвет, с рыбаком, истребляющим мальков; он не думал о завтрашнем дне, мне странно было, что власть его так велика и держится так долго, – но причиной была воля Совы, тоже ненормальная и сумасшедшая, воля безумца, поработившая весь отряд.

Сову боялись и почитали. Особой доблестью считалось выдрать по его приказу своего же сотоварища плетьми. Будучи рабами Совы, разбойники мнили себя властителями по отношению к купцам, крестьянам и случайным прохожим – то есть прочему миру; в собственных глазах эти лохматые, немытые, в драных штанах и золотых украшениях люди представлялись едва ли не наместниками всемирного владыки. Пробыв среди них два дня, я сама чуть не тронулась рассудком.

И ежедневно, ежесекундно был страх. Всякий раз, когда Сова звал меня в землянку, я прощалась с жизнью; самоуверенный, как ребенок или как зверь, он принимал мою паническую дрожь за страстное трепетание и ободряюще похлопывал по спине: потерпи, мол. Недолго осталось.

Рана его затягивалась. Я мучилась так, как мучаются, наверное, только приговоренные к отсроченной казни.

Ночью, слушая совиное уханье в чаще леса, я всерьез продумывала способ самоубийства – при мысли, что рано или поздно это чудовище доберется до меня, хотелось сжить себя со свету. Я лежала, глядя на звезды, пробивавшиеся сквозь крышу из еловых веток; звезды смотрели на меня, и плевать им было на мои слезы.

Отплакав, я шептала, стиснув зубы и едва шевеля губами. Все мои молитвы начинались со слова «Луар».

Луар, просила я неслышно. Ты видишь… Спаси меня, Луар. Самой мне не выкрутиться… Неужели ты допустишь?! Я умру от отвращения прежде, чем он завершит свое кобелиное дело. А если выживу – прокляну себя и повешусь на первом суку… Если не станет храбрости повеситься прежде. Мне страшно, Луар, я так не хочу умирать… Но жить для Совиной похоти и вовсе невозможно… Луар, слышишь меня… Луар…

На третий день Сова почувствовал себя так хорошо, что во главе десятка своих головорезов отправился в какую-то отдаленную деревню; отправился верхом, и в ту ночь я долго целовала в морду его заморенную лошадь, потому что скачка разбередила заветную рану. Сова вернулся зеленый от боли, раздраженный и злой, хмуро глянул на меня и отвесил оплеуху какому-то зазевавшемуся парню. Моя смерть отодвинулась еще на несколько мучительных дней; будто очнувшись от оцепенения, я с новым отчаянием перебрала все способы побега и даже вызвала подозрение у одного особо ретивого часового – однако тот так и не решился идти с докладом к злому страдающему атаману.

Оставалось снова сложить руки и в ужасе ждать неизбежного. Сидя у землянки, на солнечной стороне, я бездумно водила прутиком по песку, сбивала с пути огромных, как крысы, серых муравьев, и перед глазами моими вставали и проваливались обрывки воспоминаний.

В полусне ко мне приходил Луар. Горящий камин… Теперь я понимаю, откуда его нежность. В те минуты я была для него… Он вырос, купаясь в любви… Эгерт и Тория любили друг друга. Луар этим жил… Светлое небо. Камин… рыжие языки. Прикосновение. Нежнее замши… Мать, любовница, дочь, жена… Мы переплелись, как два корня под землей… И будем долго-долго пробираться во влажной темноте, пока однажды вечером не столкнем с обрыва пару земляных комьев и не увидим – там, внизу – реку…

Луар, ты помнишь, как я лила тебе воду на спину и на затылок. Ты умывался… И в тазу я видела отражение твоего смеющегося лица. Потом звенели потоки воды – отражение терялось… и возникало опять. И с этого лица падали капли – будто ты весенняя береза… истекающая березовым соком… Которого я не пила много лет… Тропинка муравьев, сладкий сок на белом стволе…

Я открывала глаза – рядом никого не было, чуть в отдалении грелся на солнышке кашевар, грелся, подставив теплу круглый голый живот, и время от времени сладострастно почесывался пятерней, зажмурив глаза от удовольствия.

Я снова соскальзывала в свой бред; Луар стоял рядом, его присутствие было так же реально, как солнце, прутик и муравьи. Вздрогнув, я спохватывалась – солнце и муравьи оставались, Луара не было и не могло быть. Только где-то в памяти звучал его голос…

Я покрылась испариной, вонзив пальцы в траву. Голос… Небо, мне уже так мерещится?!

Голос Луара. Неподалеку, с другой стороны землянки. Я тупо смотрела в свои ладони, перепачканные зеленым соком: бред…

– Да это уж кто решать будет, – сказал Луар совершенно явственно. – Это потом поглядим…

Ноги мои отказались служить мне. В землянке раздраженно рыкнул Сова, у входа послышались шаги, и голос, который мог бы быть голосом Луара, сказал кому-то холодно и насмешливо:

– Свидетель нам не нужен. Пшел.

Губы мои беззвучно затряслись. Конечно, говоривший не был Луаром. В голосе Луара никогда не уместилось бы столько льда и желчи одновременно.

Не думая о том, что, притаившаяся у землянки, я похожа на шпиона, я снова устало закрыла глаза. Все равно.

– Ты кто такой, скотина? – рявкнул в землянке Сова. Я невольно содрогнулась.

Тот, кого я приняла за Луара, что-то тихонько ответил, и после этого в землянке надолго стало тихо.

– Ты-ы… – хрипло выдохнул наконец Сова. – Да я-а…

Незнакомец снова проронил едва слышные несколько слов. И снова долгое молчание, и сопение Совы доносилось даже до пригревшейся на солнышке меня.

– Нет, – сказал наконец Сова, и голос его был не его голос. Он был потрясен до глубины души, потрясен и напуган – что было так же удивительно, как если бы волк надел кружевные панталоны.

– Посмотри на меня, – сказал незнакомец громче, и в голосе его звякнул металл. – Посмотри на меня, и ты сам все увидишь. Я пришел по твою душу, Тфим.

– Не зови меня этим именем, – злобно прохрипел Сова. – Ты… Кто бы ты ни был… Мне стоит свистнуть, и тебя не то что повесят – поджарят!

Незнакомец усмехнулся. От этого смешка по шкуре моей продрал мороз, да и Сове он, по-видимому, не понравился; скрывая замешательство, он пробормотал что-то невразумительно-угрожающее.

– Что ж, поговорим, – снова усмехнулся незнакомец, и по спине моей опять продрал мороз: как похож голос! Как невыносимо похож!

Сова молчал и сопел.

– Поговорим, Тфим… Служитель Тфим, – сказал незнакомец холодно и внятно. – Поговорим о моем покойном батюшке… Ты не слыхал о поверье, что души отцов, умерших до рождения ребенка, потом поселяются в душах сыновей? Не слыхал?

По ноге моей взбирались один за другим два серых деловитых муравья. Тень от ближайшей ели подползла к самым моим пяткам; я сидела, слушая шум в ушах, и мысленно твердила: спасибо. Спасибо, всевидящее небо. Мне плевать, кто он теперь, – но он пришел. Спасибо…

Голоса в землянке беседовали теперь приглушенно, разборчивыми оставалась только грязная ругань, которой Сова, по своему обыкновению, пересыпал самые простые предложения. Я бормотала «спасибо» и, замерев, вслушивалась до боли в ушах – когда к еловой тени у моих ног добавилась еще одна. То была неподвижная тень круглолицего разбойника, того самого, которого выпороли за мысленное неповиновение Сове, а по сути из-за меня. С тех самых пор ему не за что было меня любить – теперь он стоял, упершись руками в бока.