Марина и – Скитальцы (страница 169)

К дереву меня привязывать не стали, а примотали за руки к лошадиному хвосту – и старая кляча с непосильной ношей на спине, и я, ожидающая самого худшего, много раз прокляли длинное, тяжкое путешествие через весенний щебечущий лес.

И уже в сумерках все мы вышли к схоронившемуся в зарослях поселению – временному разбойничьему лагерю. Логову, короче говоря.

Эгерт Солль проснулся среди ночи оттого, что на щеке его лежал шрам.

Он вскочил в холодном поту, вцепившись руками в лицо, – шрама не было, он исчез еще тогда, двадцать лет назад, когда заклятие трусости было снято…

Но откуда это гадкое ощущение, откуда вера, что шрам невидим – но он здесь?!

«Вы бросили раненого человека… Вы лелеете свою боль… И не ищите слов, нет вам оправдания…»

Он криво усмехнулся, и оттянутый книзу рот его похож был на незажившую рану. Бедная глупая девчонка…

Не боль. Теперь уже не боль. Теперь самое гнусное, что есть в его душе, самое отвратительное, подсовывающее одну сцену насилия за другой, похотливый Фагирра, и похотливый палач, и десяток служителей Лаш, нагих под своими длинными плащами… Стыдное, презренное, отвратительное воображение…

Он наотмашь стегнул себя ладонью по лицу. Видение исчезло, оставив чувство собственной никчемности и гнилостный привкус во рту.

В дверь испуганно поскребся слуга:

– Господин Эгерт… Господин, что с вами… Что…

– Коня, – выдавил он хрипло. – И запасного… И еще одного запасного… Сию секунду.

За дверью ахнули.

Через минуту темный дом Соллей осветился десятком огней, и потревоженные лошади удивленно покидали конюшню, и носились с факелами сонные слуги, и разбуженные суетой соседи липли к окнам.

Утром Каваррен потрясен был вестью о том, что полковник Солль, к чьему странному глухому затворничеству все давно привыкли, спешно, среди ночи, покинул город.

В разбойничьем лагере царило хмурое возбуждение – утром отряд во главе с самим Совой совершил налет на хутор и кое-что «раздобыл», однако крестьянин, на чью дочь нашлось слишком много охотников, тронулся умом и взбеленился. Уже будучи повержен наземь, он ухитрился пырнуть Сову ножом – и угодил в ногу выше колена. Крестьянина тут же и зарезали – однако Сова охромел и пребывал в скверном расположении духа.

Все это я поняла из разговоров, пока, привязанная к конскому хвосту, ждала своей судьбы перед новой добротной землянкой, над крышей которой трепыхались по ветру связанные в пучок перья крупной птицы. Наверное, совиные, подумала я отрешенно.

Не могу сказать точно, сколько разбойников насчитывалось в ту пору в лагере, – мне показалось, что их тьма, страшно много, и что все они поглядывают на меня алчно, как змей на воробьенка. Впрочем, их взгляды уже не вызывали во мне должного трепета – потому что впереди меня ждал Сова, после которого «они все мрут». Я предпочла бы умереть перед нашей встречей, а не после – вот только решала теперь не я.

Я стояла, опустив спутанные руки, переминаясь с одной усталой ноги на другую; шалаши и землянки располагались по кругу, а в центре, там, где у колеса бывает ось, горел большой костер, и кашевар – а у разбойников, оказывается, был кашевар – орудовал большой ложкой возле сразу трех кипящих над огнем котлов. Почуяв доносившийся от котлов запах, я нервно сглотнула слюну и сразу же удивилась – почему то, что предстоит мне вскорости, ничуть не отбило аппетит?

Неподалеку стояли два врытых в землю, гладко оструганных столба, и на приколоченной сверху перекладине болтался обрывок веревки. Живот мой снова свело, и я долго стояла согнувшись, глядя в истоптанную траву и глотая слезы.

Вход в землянку Совы закрыт был пологом. По грубой ткани ползала, пританцовывая, резвая весенняя муха, то и дело удовлетворенно потиравшая лапки. Как будто муха тоже была разбойницей и радовалась добыче…

Мне захотелось дотянуться до нее и прибить, но в этот момент полог дернулся, из землянки выбрался старший из приведших меня разбойников, равнодушно глянул сквозь меня и громко окликнул стоящего поодаль парня. Парень выслушал короткое распоряжение, ушел и вскоре вернулся в сопровождении круглолицего – того самого, что предлагал сотоварищам нарушить приказ Совы относительно захваченных женщин. Теперь круглое лицо его казалось вытянувшимся и бледным, как сосулька.

За короткое время пребывания в землянке лицо «мятежника» вытянулось еще больше, а борода страдальчески обвисла. Сопровождаемый равнодушным парнем, он проследовал к двум врытым в землю столбам, и я испугалась, что его тут же и повесят; круглолицый стянул рубашку и стал между столбов, покорно давая привязать себя за руки. Парень снял с пояса хлыст, деловито поплевал на ладони – и мы с круглолицым оба получили урок о том, что с Совой не спорят. Круглолицый при этом обливался кровью и вопил, а я смотрела, скрючившись и грызя пальцы.

Порка еще продолжалась, когда полог у входа в землянку снова откинулся. Старший из пятерки, изловившей меня, молча распутал веревку на моих запястьях, взял меня за плечо и впихнул внутрь.

Один шаг в темноту растянулся для меня на тысячу долгих секунд. Никогда еще я не была так близка к смерти, и среди рваных воспоминаний о доме и матери, приюте и Флобастере снова проступило лицо Луара – запрокинутое на подушке лицо, мир, освещенный солнцем…

Внутри землянки было душно и сыро, горел факел, пахло землей, дымом и немытым мужским телом. На лежанке, небрежно укрытой толстым цветастым ковром, сидел некто опять же бородатый, насупленный, с круглыми, как у совы, очами, темными в полумраке. Снаружи вопил караемый преступник; я смотрела на Сову, как пойманная в капкан крыса.

– Ну так да, – побормотал он не мне, а стоящему за моей спиной старшему. – Ну так это… Иди.

Тот без единого слова вышел, плотно задернув полог. Сова склонил голову к плечу, свет факела упал ему на лицо, и я увидела, что глаза его полны боли.

– Стань сюда, – палец его ткнул в пол рядом с лежанкой. Я подошла на ватных ногах и долгих несколько минут давала себя разглядывать. – Да ты это, – в голосе его обозначилось нечто, похожее на удивление. – Да я тебя, что ли, видел?

Я молчала, пытаясь сдержать всхлип.

– Да вроде. – Он задумчиво поковырял в носу. – Похоже, тебя… Там еще у мужика рога росли, это ты его, стерва, обманывала…

Он добавил очень грязное и очень точное определение моего поведения; я не удержалась и всхлипнула-таки. Господин Сова оказался театралом.

– Что ж ты, – он усмехнулся, – много парней перепортила, что рога такие нагулялись? Оторва, да?

– Да это не по правде, – прошептала я умоляюще. – Это театр… Выдумка… Я на самом деле не такая…

Он, по-видимому, не особенно мне верил. Хитро усмехнулся, потянулся, ухватил меня пятерней – я сжала зубы, чтобы не крикнуть от боли. Рука его привычна была хватать и душить, потому жест, который должен был означать ласку, оставил на моей груди пять пальцев-синяков.

– А здорово ты его провела, – сказал он удовлетворенно и сделал движение привстать – лежанка скрипнула под его огромным тяжелым телом, и в ту же секунду лицо Совы исказила болезненная гримаса: – Ах ты…

И он добавил опять-таки точное, но совершенно паскудное словечко.

– Подрезали меня. – Он зло ощерился. – Тварюка одна подрезала… А то я бы тебя, девка… Вот так бы… – Он смачно стиснул в кулак свою могучую волосатую руку, воображая, что именно и как он бы со мной сделал. В ужасе прижимая ладонь к пострадавшей груди, я вспомнила возмущение круглолицего: «Да он ее в лепешку сплющит, они же мрут после Совы»…

Можно поверить. Да, и мрут тоже. Я вознесла благодарность тому безвестному бедняге с его отчаянным ножом – и, будто отвечая на мои мысли, Сова задумчиво поманил меня пальцем.

Я и так стояла прямо перед ним – а теперь оказалась стоящей вплотную, и мне казалось, что я слышу, как все быстрее и громче пульсирует кровь в его бычьем теле. Дыхание Совы сделалось частым и хриплым – даже болезненная рана не могла подавить его звериной, неистовой похоти.

– Оторва, – прошептал он почти нежно, – потаскушка, экая ловкая…

В его устах это означало, наверное, «кошечка» или «ласточка». Я затряслась; лопата-ладонь, лежащая на моей спине, уловила эту дрожь.

– Не бойсь…

От него пахло потом и кровью. Он дышал горячо, как печка, и норовил не расстегнуть мою одежду, а разорвать. Я кусала губы, чувствуя, как моя собственная теплая кровь течет по подбородку; он опрокинулся на лежанку, увлекая меня за собой, придавил невыносимо тяжелым телом, так что, кажется, затрещали ребра. Прямо надо мной оказались его освещенные факелом выпученные, коричневые в крапинку глаза – я зажмурилась, желая немедленной смерти, и, сама не зная, что творю, двинула коленом в темноту над собой.

Страстное сопение сменилось приглушенным воплем. Сова откатился прочь, давая мне возможность продохнуть, – но я не стала пользоваться этой возможностью. Вцепившись в толстую, как ствол, шею, я навалилась на него сверху, постанывая и бормоча:

– Ну давай же… Я так распалилася… Так распалилась…

Колено мое снова проехалось по ране – он взвыл и оторвал любвеобильную меня от своей широкой груди. Я обиженно всхлипнула:

– А… А?! Больно, а?

Свет факела падал на мое лицо – и в этом свете он смог прочесть на нем лишь страстное желание да еще обиду: как же?