Марина и – Скитальцы (страница 171)

– Подслушиваешь, стерва? Атамана подслушиваешь?

Я запоздало потянулась, всем своим видом доказывая, что, задремавшая, я сию секунду была разбужена дураком и нахалом.

Со стороны за нами с интересом наблюдал голопузый кашевар; голоса в землянке притихли, я поднялась, возможно чуть поспешнее, чем требовалось. Круглолицый свел глаза в щелочку:

– Ах ты, стерва… Правду про тебя говорят… Сильно любопытным знаешь что отрубают, а?

Я плюнула ему под ноги, мысли мои метались, как лисы в клетке. Если это Луар… То что мне сделать, чтобы спасти его?! А что Луара нужно спасать, у меня не было ни малейшего сомнения – все равно, что он там наговорит Сове… Сова – зверь. Чтобы решить проблему, ему достаточно убить человека. Может быть, судьба предоставила мне единственное возможное счастье – умереть вместе с Луаром… Но нет. Я должна придумать что угодно, соблазнить Сову, наконец, принять это испытание и умереть потом – когда Луар будет в безопасности…

От наивности и патетичности таких мыслей мне самой же сделалось тошно. Круглолицый многообещающе хмыкнул, не сводя с меня глаз; неспешно вытащил откуда-то комок древесного клея, сунул за щеку и так же многозначительно стал жевать. Кашевар с треском почесал живот, так что на грязной коже осталось пять красных полос.

От взрыва безысходной тоски у меня подкосились ноги.

Полог землянки дрогнул; первым вышел Сова, и вид его был несколько нарочито свиреп. Следом появился его гость, в первую минуту у меня потемнело в глазах, потому что мне показалось, что это не Луар. Сквозь обступившую меня пелену я смотрела, как он идет рядом с хромым Совой, не замечая меня, идет к врытым в землю столбам, – тут я поняла, что это он и что они хотят его повесить.

Все было точно как во сне, когда надо бежать и ноги не слушаются. Я со всхлипом втянула воздух – и увидела, что к одному из столбов привязан Луаров конь и что Сова отпускает гостя, позволяя свободно уехать.

Парализованная, я смотрела, как он отвязывает уздечку, вскакивает в седло, что-то говорит Сове углом рта – а тот пыжится, стараясь выглядеть хозяином в глазах своих людей, но я-то понимаю, что дело нечисто, что Сова проиграл что-то очень важное и теперь обезоружен…

И что он отыграется на мне.

Я попробовала крикнуть – и не смогла. Луар разворачивал коня.

Зарычав, как больная собака, я вскочила, и ноги мои оказались затекшими до бесчувствия, не ноги, а два мешка с песком. Луар шлепнул лошадь по крупу, под копытами взлетели фонтанчики песка.

И тогда крик мой вырвался наружу – пронзительный и длинный, никогда в жизни я так не кричала. Крик был похож на длинную осмоленную веревку, и эта веревка ударила Луара в спину.

Бедный конь взвился на дыбы. Я сидела в золе у костра и смотрела, как конь и всадник медленно-медленно поворачиваются, как взгляд Луара, настороженный и жесткий, останавливается на моем лице.

Как он исхудал…

В его глазах что-то едва заметно изменилось. Успокаивая лошадь, он обернулся к Сове:

– Кто это?

Сова угрюмо молчал.

Он мог бы сказать: «Это моя девка». Но тогда – и я поразилась, поняв это, – тогда Луар ответил бы все тем же жестким и желчным голосом: «Нет, моя». И тогда Сове пришлось бы зарезать кашевара, круглолицего и всех прочих свидетелей своего позора…

Сова молчал. Луар медленно растянул губы:

– Ты говорил, что она тебе надоела.

Может быть, мне и померещилось, но, потрясенный дипломатической уловкой Луара, сбитый с толку, Сова даже обрадовался. Махнул рукой:

– Бери.

Круглолицый за моей спиной издал сдавленный вопль.

Через секунду я оказалась у Луара в седле.

Тория бредила, и в бреду ей казалось, что она беременна.

Она носила его в себе – долгих девять месяцев. Был день, когда она впервые ощутила в себе другое существо; теперь, в бреду, она металась по дому, прижимая ладони к плоскому, опустевшему навек лону.

Потом он явился из своего теплого красного мира в мир прочих людей, и она потрясенно разглядывала узоры линий на его ладонях и пятках, пульсирующую кожу на темени и длинные ресницы над бессмысленными голубыми глазами.

Он был частью ее, он еще долго оставался немножечко ею, она на расстоянии чуяла, когда он весел и когда огорчен; она всегда пыталась сдержать грусть или внезапное раздражение, потому что и он, она знала, мгновенно заплачет тоже…

Она бродила по дому, прислушиваясь к себе, слыша в себе нерожденного Луара, – и не замечала ни одышливой, расхворавшейся няньки, ни забившейся в угол одичавшей дочери, ни развала и запустения, прочно поселившихся в загородном доме Соллей. По-прежнему не принимая ни крошки и живя одной только водой, она теряла силы и медленно умирала с голоду.

Фагирра больше не приходил к ней. Ей казалось, что могила его под ее окном, и, проходя по двору, она бормотала успокаивающе:

– Лежи…

Она боялась, что теперь ее сын никогда не родится.

Ноги мои болтались, не находя опоры, лошадиная спина ходила ходуном, а навстречу неслись ярко-зеленые ветви, серые и коричневые стволы, пронизанные солнцем, переплетенные ажурными тенями на густом и синем небесном фоне. Пальцы мои цеплялись за какую-то твердую ткань, за какие-то шнурки и ремешки не то на плаще Луара, не то на его куртке; Луаровы локти удерживали меня, не позволяя сползти с седла. Лошадь металась вправо и влево, огибая кусты; внутри у меня царила счастливая каша, мысли смешались от потрясения, а внутренности – от немилосердной тряски, и, глядя в скачущий по бокам лес, я как никогда остро понимала, как прекрасна, как бесконечна и остра замечательная штука, именуемая человеческой жизнью.

Потом лошадь выбралась на дорогу и перешла на ровную, щадящую рысь. Луар молчал.

– Он не добрался до меня, – сказала я со счастливым смешком. – Его же подранили, кабана. Хотел, да не добрался, кобель недорезанный…

Почудилось мне или сжимающие меня локти Луара действительно чуть расслабились? Будто от облегчения?

Он по-прежнему молчал; я с трудом повернула голову, чтобы увидеть его лицо.

– Или я тронулась умишком, или ты заделался сразу Прорицателем, великим магом и атаманом разбойников?

Он что-то ободряюще гикнул – не мне, конечно, а лошади. Лес, в который мы въехали неделю назад с несчастным парнем Михаром, наконец-то закончился, и вдоль дороги распахнулись зеленеющие поля.

– Луар, – сказала я шепотом, зная, что за шумом ветра он не услышит. – Спасибо, что ты пришел…

Дорога повернула, и послеполуденное солнце разом ослепило меня, выстроив между мной и миром горячую белую стену.

– А я видела твоего отца, Луар, – прошептала я неслышно для самой себя. – Я видела Эгерта.

Он дал лошади шпоры. Несчастное животное, несущее двойную ношу и никак не ожидавшее от хозяина столь безрассудной жестокости, дернулось и перешло в галоп.

– А-а! – завопила я, цепляясь за Луара руками, подбородком и коленями. – А-а-а!

Лошадь тоже обиженно закричала. Луар сжал губы и натянул уздечку, лошадь взвилась на дыбы, опрокидывая меня на моего спутника и давая возможность вблизи рассмотреть его сузившиеся, отчаянные глаза.

До самого вечера между нами не было сказано ни слова; вечером же, высмотрев у дороги большой и богатый с виду постоялый двор, Луар решительно завернул в ворота измученного коня, и той ночью мне воздалось сполна.

Он был уже не юноша – он был зрелый мужчина, исступленно-нежный, умеющий любить и бережно, и страстно, – и даже медальон у него на голой шее, пластинка, постоянно попадавшая между нами, не мешала мне. Мы едва не разнесли в щепки ветхую гостиничную кровать – но самыми дорогими оказались минуты, когда, одновременно проснувшись в сером предутреннем свете, мы обнялись, не успев еще открыть глаз, на ощупь.

Под окном радостно вопила синица. Хороший знак – птицы поют до рассвета…

– Ничего этого скоро не будет, – сказал Луар.

Я подождала. Спросила осторожно:

– А что будет?

– Не знаю. – Он вздохнул. – Когда б я знал…

Синица звенела, как колокольчик. Медальон сполз с Луаровой груди и лежал теперь на его белом мускулистом плече; теперь я смотрела на Амулет Прорицателя ревностно, как на свидетеля нашей любви, и не сразу поняла, что бурые пятна на золотой пластинке не что иное, как ржавчина.

– Не смотри, – сказал Луар, не открывая глаз. – Мне неприятно, когда ты смотришь.

Я перевела взгляд на его лицо – на моих глазах ласковый ночной Луар снова превращался в бронированное чудовище, подмявшее под себя Сову.

– Он ржавый? – спросила я шепотом.

Он открыл глаза. Накрыл Амулет ладонью и спрятал под одеялом:

– Да… Ржавчина – это знак… Что Тот, кто приходит извне, явился снова.

Синица за окном примолкла. По гулкой гостиничной лестнице дробно топотали шаги – вверх, вниз…

– Луар, – сказала я тихо. – Ты – маг?

Он посмотрел на меня почти испуганно:

– Не знаю…

– А Сова? – спросила я еще тише.