Марина Хамицевич – Цветок последнего рейха (страница 4)

– Осторожнее, фройляйн, Не обожгитесь!

У добровольцев был суп. У них были белые тарелки с синей каймой, чай с сахаром, варенье по воскресеньям. Эльке видела это несколько раз, когда их вели мимо открытых дверей. Видела скатерти, занавески, свет на подоконниках. Видела женщин с округлыми плечами, блестящими волосами и руками, которые не дрожали над ложкой. Они смеялись так, будто мир не сжался до расписания и замков.

– Сегодня обер-лейтенант Мюллер? – спрашивала одна, звонкая, с едва заметным рыжим оттенком в золотистых волосах и голубыми глазами.

Были бы у Эльке такие волосы, её бы не привели сюда.

– Нет уж, – отвечала другая, поправляя ленту на косе. – Он храпит, как старая печь. За столом поднимался смех.

– Тогда бери доктора, – лениво советовала третья. – Новая кровь, да еще в придачу симпатичный.

– Доктор слишком серьезный. Я была с ним вчера. У кукол и то эмоций больше.

– Серьезных веселить приятнее.

Эльке шла мимо с пустым животом и держала глаза опущенными. Так было легче. Если не видеть их лиц, можно было представить, что смех принадлежит не им, а кому-то за окном, за забором, в городе, где женщины выбирают яблоки на рынке и спорят о ценах. Но иногда взгляд всё равно поднимался. Добровольцы гуляли после завтрака. Им разрешали выходить во двор: в определенные часы, под присмотром, но без жёсткого конвоя и страха совершить лишнее движение, ведь это значит что именно из-за тебя прогулка закончилась и все идут обратно.

В самом дальнем саду некоторые катили коляски, другие вели детей за руки. Маленький мальчик в вязаной шапке однажды упал на дорожке, заревел, и женщина, скорее всего это его мама, подняла его, прижала к себе, зацеловала мокрые щёки.

Эльке тогда остановилась сбилась с шага наблюдая эту картину.

Беккер сразу заметила. И судя по её реакции, оплошала не только Эльке. Больше через этот двор их не водили, а вскоре дальний парк оградили высоким забором.

– Новак, двигайтесь.

Она пошла дальше, но внутри поднялась такая ярость, что дыхание стало горячим. Не к ребёнку. Не к той женщине, которая шептала ему ласковые слова. К самому праву быть рядом. К праву знать, кого ты родила. К праву услышать не только первый крик, но и второй, и третий, и сердитое сопение у себя под подбородком.

«У них есть лица, – подумала Эльке. – У их детей есть лица».

И в тот же миг ей стало стыдно за зависть. Стыд был острым, некрасивым. Она не хотела завидовать этим женщинам, но завидовала. Их смеху. Их посуде. Их свободе выбирать, какого мужчину позвать к себе сегодня и над кем потом посмеяться за завтраком.

В принудительном блоке выбора не было. Там ждали список и изучив его, тихо мирились со своей судьбой.

Флора лежала на соседней койке у окна. Ей было, наверное, чуть больше двадцати, хотя выглядела она младше, совсем ещё ребёнок.

Льняные волосы тонкими прядями липли к вискам, голубые глаза редко задерживались на людях, а тело казалось таким легким, что одеяло прижимало ее к кровати увереннее, чем собственная воля.

Когда-то Флора была красивой – это угадывалось в аккуратном носе, в мягкой линии подбородка, в длинных пальцах. Теперь красота в ней будто выцвела от безнадежности.

Она почти не говорила. Утром вставала, если её поднимали. Ела то что дают. Садилась, ложилась, поворачивалась на осмотре. Всё без сопротивления и без лишних движений.

Иногда ночью Флора шептала одно слово на польском. Эльке не знала, что оно значит, но по тому, как губы Флоры дрожали в немых всхлипах, понимала: это имя.

– Ешь, – сказала Эльке, подтягивая к ней украденный с вчерашнего ужина хлеб.

Флора посмотрела на кусок, потом на Эльке.

– Не хочу.

Голос у неё был тихий, ровный, как у человека, который отдал все силы ещё вчера, а сегодня вынужден говорить в долг.

– Надо.

– Зачем?

Эльке не нашлась с ответом. В этом месте вопрос «зачем» был самым опасным. На него не было ответа, который не ранил бы сильнее. С другого конца палаты раздалось сердитое:

– Затем, что голодная и слабая ты для них удобнее, а для нас нет.

Магда сидела на своей койке и чинила рукав платья. Игла быстро ходила в её пальцах. Магда втыкала острие в ткань с такой злостью, будто ткань была виновата за весь мир.

Магде было под тридцать. Самая старшая среди нас она не давала никому раскисать. И учила верить и надеяться.

– Не начинай, – прошептала Флора.

– Я и не начинаю, – Магда затянула узел и перекусила нитку зубами. – Я продолжаю. Ешь.

Флора медленно взяла хлеб. Откусила крошечный кусок. Магда кивнула, довольная не победой, а тем, что спор пока не проигран.

Эльке знала Магду почти с самого начала её пребывания здесь. Они попали в учреждение с разницей в несколько недель: Эльке из чешской деревни, Магда из Моравии. Первые месяцы Эльке ещё пыталась спрашивать, писать просьбы, объяснять, что дома родные, жених, что она не давала согласия, что произошла ошибка. Магда слушала это с каменным терпением, а потом однажды прижала её к стене в умывальной, где пахло хлоркой и плесенью.

– Запомни, – сказала она тогда низко, почти беззвучно. – Здесь ошибка – это ты, если мешаешь им работать. Не смотри им в глаза. Ни мужчинам, ни надзирательницам.

– Почему? – Эльке тогда ещё умела громко возмущаться.

– Потому что одни в глазах ищут приглашение, другие – дерзость. И те и другие найдут то, что захотят.

– А если не смотреть?

Магда усмехнулась одними губами.

– Тогда им придётся придумать повод. Не облегчать же им работу.

С тех пор Эльке училась выживать по правилам Магды. Не спорить у дверей. Не плакать при Беккер. Не смотреть на людей так, будто собираешься разбить их головы об стену. Не спрашивать о ребенке сразу после родов – ответ всё равно будет как соль на рану. Запоминать имена новых врачей, но не надеяться на помощь. Такие как мы не в приоритете. Есть, когда дают. Спать, когда есть возможность. Пытаться выжить, если больше нечего делать.

Иногда Магда говорила:

– Это закончится.

Она произносила эти слова без нежности, даже сердито, будто спорила не с Эльке, а с самой судьбой. И именно поэтому Эльке верила ей больше, чем поверила бы ласке.

После завтрака женщин распределяли. Беременные шли на осмотр или в комнату отдыха, где им велели вязать детские вещи. Те, кто недавно родил, чистили бельё, перебирали пелёнки, мыли полы в коридорах. Эльке дали корзину с простынями. Белая ткань пахла кипячением и эзарц-мылом. Она несла корзину через служебный переход, когда дверь в восточное крыло открылась. Оттуда высыпала группа добровольцев – нарядные по местным меркам, с ленточками в волосах, в теплых кофтах. С ними шла фрау Беккер, но говорила мягче, чем с женщинами ее крыла.

– Прогулка займёт полтора часа. Без капризов, дамы.

– Фрау Беккер, а если господин Штайн придёт сегодня? – спросила высокая блондинка с смеющимся взглядом. – Мне вчера обещали.

– Расписание тех, кто сегодня свободен или с малой нагрузкой есть у коменданта.

– Расписание, расписание, – протянула та и рассмеялась. – Мужчин здесь меньше, чем желающих служить отечеству.

Подруги прыснули. Одна прикрыла рот ладонью, другая толкнула её локтем.

Эльке опустила глаза, но было поздно. Она успела увидеть, как одна молодая девчонка держит руку на животе – бережно, с удовольствием. Успела заметить ее розовые пальцы, золотое колечко на мизинце, округлое здоровое лицо.

Проходя мимо забора успела услышать, как маленькая девочка громко спросила:

– Мама, кач-кач?

– К качелям, моя птичка.

Птичка.

Эльке крепче сжала корзину. Большие пальцы погрузились в ткань. Её дети не знали, как она назвала бы их. Не знали её голоса, её запаха, её рук. Первого она только услышала. Второго увидела на несколько секунд, но память предала ее – не сохранила ничего. Третьего унесли так быстро, что в комнате остался лишь сквозняк.

– Новак! – рявкнула Беккер Эльке.

Как только здесь оказалась.

– Ты чего здесь прохлаждаешься? Пошла вон отсюда.

– Да, фрау Беккер, – покорно ответила Эльке. Внутри же всё кипело от злости и беспомощности.

В прачечной было жарко. Пар оседал на кожу, волосы прилипали к шее. Несколько женщин молча развешивали простыни. Сквозь приоткрытую форточку доносились голоса со двора.

Добровольцы гуляли. Дети смеялись. Цепи поскрипывали, снег под ногами превращался в серую кашу. Магда работала рядом, выкручивая воду из белья сильными движениями рук.

– Ты ее видела? – тихо спросила Эльке.