Марина Хамицевич – Цветок последнего рейха (страница 3)

Согнали и выстроили всех женщин на улице. Смотрели на волосы, на зубы, на рост – так смотрят на скот перед покупкой.

Эльке было двадцать два. Светлые волосы, серые глаза, правильные черты – она попала в нужную колонку из списка. Ей сказали, что это честь.

Больше она свою деревню не видела. Четыре года. Почти четыре. Она бы сошла с ума в первый же месяц, если бы не Магда. Магда с её жёстким голосом и привычкой смотреть в глаза любому, кто пытался согнуть ее под себя.

«Это когда-нибудь закончится,» – говорила Магда при любых трудностях, без смены интонации, как давно известный факт. Как таблица умножения. Дважды два – четыре. Это когда-нибудь закончится. Эльке цеплялась за эту фразу в самые тёмные ночи, повторяла ее как молитву, хотя молиться давно разучилась.

Дверь открылась без стука. Она не повернула голову – незачем. Кто бы ни вошёл, он пришёл не к ней. Он пришёл к телу в кровати номер четыре, которое нужно проверить на пригодность к следующему разу.

Шаги были другими. Не тяжёлыми, уверенными шагами коменданта и не торопливой дробью каблучков надзирательниц. Ровные, спокойные. Это не наш престарелый полуслепой акушер. Его выгнали, когда из-за его халатность погибло четыре ребенка.

Новенький?

– Эльке Новак?

Она не повернула голову. Он подошёл ближе.

Мужчина был молодым – лет тридцати, не больше. Высокий, широкоплечий, с короткими светлыми волосами и светло-голубыми глазами. Все здесь были похожи друг на друга – белокурые, правильные, как с одной фотографии. Он тоже был похож. Но что-то в нём было другое, и она не сразу поняла – что. Как ни вглядывалась, не могла понять и начинала злиться на собственную глупость.

Он в это время смотрел ей в лицо. Не в бумаги, не мимо, не сквозь как таких как она смотрели все остальные – прямо в лицо. Как будто там было что-то интересное.

– Я доктор Краузе, – сказал он, подтянул стул и сел рядом, а не нависая сверху, как делали остальные. Странный.

– Пришел осмотреть вас, но перед этим хочу спросить, как вы себя чувствуете?

Эльке не ответила. Он не стал ждать ответа. Взял ее запястье двумя пальцами – проверил пульс. Руки у него были аккуратными, с ровно подстриженными ногтями, и прохладными. Он смотрел на часы, потом снова на неё.

– Когда последний раз ели?

Она попыталась вспомнить.

– Вчера, – сказала она хриплым от долгого молчания голосом.

Он что-то написал в карточке. Потом спросил про боль – где, насколько сильная. Она отвечала коротко. Он слушал внимательно, без дурацких кивков, с которыми здесь обычно выслушивали жалобы, якобы поддерживая собеседника, а на самом деле всем им было на нас плевать. Не умерли и хорошо. Без раздражения. Без спешки. «Неужели человек» – мелькнуло у нее в голове.

Она усмехнулась этой мысли.

Когда он закончил осмотр и поднялся, она снова уставилась в потолок. Он убрал карточку, застегнул саквояж. У двери остановился на секунду.

– Я пришлю сестру с едой,– сказал он.

Она не ответила. Дверь закрылась.

“Да, пришлешь. Но никто не придёт.”

Эльке смотрела в белый потолок и думала о том, что у нее есть еще один ребенок где-то в этом мире. Мальчик или девочка – она не знала. Живой – она надеялась. Больше у неё ничего не было.

Тело болело. От спины при каждом движении по телу расходилась волна боли. За окном шумел ветер – март, холодный и злой.

Это когда-нибудь закончится.

Глава 3. Эльке

День в учреждении начинался не с солнечного света, а со скрежета открывающегося замка. Металлические штифты выстраивались в ряд, и коридор принудительного блока постепенно оживал: сначала шаги надзирательницы, потом короткое покашливание санитарки, потом сухое:

– Подъём. Через десять минут построение.

Эльке проснулась без раздумий. Тело еще помнило третьи роды, отзывалось тянущей болью, но здесь боль не считалась причиной нарушать режим. Здесь вообще мало что считалось серьезной причиной. Болезнь – если записана в карточке. Слабость – если врач подтвердил. Слёзы – никогда.

Она натягивала серое платье, завязывала волосы в узел и шла в коридор. Светло-русые пряди всё равно выбивались у висков, тонкие и сухие, как старая солома. В душевой не было зеркал, но Эльке знала, как выглядит: худое тело, серые глаза, лицо с впалыми щеками от постоянной лени мужчин. В строю такие же лица были у многих. Разные имена, разные судьбы, один и тот же взгляд.

В пол. И никакой надежды.

– Встать, – крикнула за дверью надзирательница.

Флора поднялась. Молча. Послушно. Ночная рубашка висела на ней мешком.

Эльке села медленнее. Внизу сразу потянуло, низ живота отозвался тупой болью, и она сжала пальцы в кулак, чтобы не показать этой проклятой Беккер слабость. Здесь любая жалоба могла стать записью в карточке. А запись в карточке – поводом для новых унизительных осмотров, новых решений, нового «так положено».

Дверь распахнулась. Фрау Беккер вошла с журналом под мышкой, плотная, собранная, с гладкими пепельными волосами и серыми глазами, которые умели видеть человека насквозь. По крайней мере так ощущался ее взгляд. За ней шла молодая сестра с подносом термометров.

– Новак.

– Здесь, – ответила Эльке.

– Шульц.

Флора чуть подняла подбородок.

– Здесь.

Голос у неё был тонкий, как нитка, которую вот-вот перетрут.

Беккер сделала отметку.

– Меряем температуру девочки. Потом душ. Завтрак через пятнадцать минут. Без разговоров в коридоре. Не нужно с утра устраивать балаган.

Она говорила привычно, скупо, как хозяйка, перечисляющая дела на ближайшее время. Только у бекнакт были ключи от нашей свободы.

Когда дверь закрылась, Флора взяла термометр и сунула под мышку. Руки у неё мелко дрожали, но лицо оставалось поникшим.

– Тебе больно? – тихо спросила Эльке.

Флора не сразу повернула голову. Взгляд прошёл рядом с Эльке и остановился на стене за ее спиной.

– Нет.

Это «нет» ничего не значило. Здесь многие говорили «нет», когда болело, «да», когда не понимали, и «спасибо», когда хотелось швырнуть миску в гнусную бекнакт и стереть это идиотские выражение с ее лица.

Эльке отвернулась к окну. За стеклом двор был серым после ночного дождя. По дорожке шёл санитар с ящиком, у ворот переговаривались двое в форме, из кухни тянуло вареной крупой. Обычный день. Очередной день. В этом и была главная жестокость этого проклятого учреждения: оно умело делать ужас будничным.

Умывались по очереди, под присмотром. Холодная вода, обмылок, полотенце, застиранное до состояния наждака. Женщины шли молча, прижимая локти к бокам. В принудительном блоке никто не занимал много места. Даже в коридоре каждая старалась стать уже, тише, незаметнее.

– Быстрее, – бросала фрау Беккер, проходя вдоль ряда. – Не на прогулку собрались.

Никто не отвечал. В принудительном блоке голос берегли. Лишнее слово могло зацепиться за чужое настроение и вернуться наказанием, дополнительной нагрузкой или переносом в комнату, откуда женщины выходили с таким видом, что проще сразу отвернуться, чем смотреть ей в глаза.

– У дверей умывальной стояла Магда.

Она была старше Эльке на несколько лет, высокая, крепкая, с широкими плечами и светло-русыми волосами, которые она заплетала так туго, что даже глаза натягивались, делая её взгляд лисьим. Глаза у Магды были голубые, яркие. Не добрые – нет. Добро здесь быстро разбивалось жестокость и несправедливость. Но в их глубине таилась сила, грубая и тёплая, как ладонь, которой могут и ударить и протянуть для помощи.

– Ты белая, как простыня после кипячения, – сказала Магда шёпотом, но с привычной колючестью. – Не падай. Дрянная бекнакт обрадуется, что нашла себе занятие.

– Я и не собиралась, – так же тихо ответила Эльке.

– Собиралась не собиралась, а себя слушай. Твоя дурная голова и ещё одно мягкое место нынче у тебя дурные советчики.

Эльке прыснула бы, если бы могла. Вместо этого уголок губ дрогнул. Магда заметила и кивнула с видом победительницы.

– Вот. Копи силы, девочка. Живая пока.

– Не слишком ли громкое заявление.

– Для этого места – роскошные не придумаешь.

Потом завтрак в отдельной комнате: жидкая каша, ломоть хлеба, иногда маргарин таким тонким слоем, будто его пожалели даже для ножа.

Ели быстро. Ложки глухо стучали о миски, никаких разговоров. За стеной в это же время был слышен смех других женщин. Их столовая находилась в восточном крыле, за дверью, которая не всегда плотно закрывалась. Оттуда доносился звон чашек, женский смех, детский лепет и голос поварихи, раздраженный, но не злой: