Марина Хамицевич – Цветок последнего рейха (страница 1)

Марина Хамицевич

Цветок последнего рейха

ЧАСТЬ I. МАРТ

Глава 1. Александр

Машина остановилась у ворот к вечеру, когда снег у обочин уже почернел от грязи, а воздух пах мокрой шерстью шинелей и бензином.

Александр Краузе вышел, поправил ремень через плечо и поднял глаза на здание. Большое, серое, с ровными окнами и ухоженной дорожкой ко входу. На вывеске было написано название учреждения, и от этого сразу стало не по себе.

Внутри было тепло. Слишком тепло после холода в дороге. В холле пахло полиролью, лекарствами и варёной капустой из кухни. Где-то за стеной плакал ребёнок, тут же чей-то женский голос тихо и быстро его успокаивал.

У стойки сидела девушка со светлыми волосами, заплетенными в гладкую косу, и голубыми глазами. Она подняла взгляд, увидела его форму и встала так резко, что стул тихо скрипнул по полу.

– Доктор Краузе? – спросила она тонким голоском, но с преувеличенной бодростью.

– Он самый.

– Вас ждут, герр доктор.

Она говорила так, будто ждут его как минимум на пир.

Александр отдал шинель санитару, оставил саквояж при себе и пошёл за ней по коридору.

На стенах висели картины: светловолосые матери с младенцами, смеющиеся дети, солнце над полем. Всё такое правильное, чистое и светлое, что хотелось отвернуться. После госпиталей с их хрипами, бинтами и въевшимя намертво металлическим запахом это место выглядело островом спокойствия. Красивым. Таким же красивым, насколько и лживым.

Комендант принял его в кабинете на втором этаже. Мужчина лет сорока пяти, сухой, подтянутый, с гладко зачесанными светло-русыми волосами и холодными голубыми глазами. Телосложение у него было толстое и крепкое, а пальцы – длинные, как у пианиста.

Он не пожал руку сразу. Сначала посмотрел на документы, будто Александр должен был поступками заслужить уважение.

– Доктор Краузе, – наконец сказал он и указал на стул. – Садитесь.

Александр сел. Комендант остался стоять. Вдалеке глухо хлопнула дверь, потом по коридору прошли двое – каблуки отстучали и стихли.

– Инструктаж будет коротким, – сказал комендант сухо. – У нас учреждение особого назначения. Порядок, чистота, дисциплина. Ваша задача – медицинское наблюдение, осмотры, ведение карт, контроль беременностей, родов и послеродового восстановления. Естественно всегда в приоритете добровольцы. Женщин выбираете на свое усмотрение из свободных или тех, у кого есть свободные места. Думаю для вас будет достаточно трех на первое время, потом как привыкнет можно будет увеличить нагрузку. Лишней инициативы не требуется.

– Лишней – это какой? – спокойно уточнил Александр.

Комендант поднял на него глаза. Взгляд стал острым.

– Такой, которая мешает работе учреждения.

– Лечение может помешать?

– Смотря кого и как лечить, герр доктор.

Между ними повисла неловкая пауза. Внизу зазвенела посуда – видно, готовили ужин. Александр положил фуражку на колени, провёл большим пальцем по краю козырька и кивнул.

– Продолжайте.

Комендант откинул лист в папке.

– Женщины первой категории размещены в восточном крыле. Добровольцы. Наши цветы. Им разрешены прогулки, письма по списку, общение с детьми и их воспитание. Конечно же им занимаются те, кто временно освобождение от своих прямых обязанностей. Режим мягкий. Беременность для них – служба на благо нации, но без давления и лишних волнений. Они понимают честь своего положения.

Он произнес это монотонным голосом, как выдержку из инструкции которую выучил наизусть.

– Женщины второй категории – западное крыло, – продолжил он. – Так же наши цветки, но с ограничениями. Наче эти дикарки просто ращбегутся и где мы снова найдём столько цветков, чтобы создавать сильную нацию идеальныз людей. Перемещения для цветков только с разрешения. Посещения по расписанию. Контакты между категориями ограничены. Разговоры с персоналом – только по крайней необходимости.

– Вторая категория – это кто?

Комендант не удивился вопросу, даже слегка закатил глаза от того, что такой уважаемый человек не видит очевидной разницы.

– Отобранные на территориях. Подходящие по признакам. Документы есть. Работают на благо программв. Их задача, рожать здоровых детей.

– Работают, – повторил Александр.

– Не цепляйтесь к словам, доктор. Сейчас не время и не место для того, чтобы изображать защитника нравственности.

Александр смотрел на него открыто, без вызова, но коменданту это не понравилось. Он захлопнул папку и всё-таки протянул руку.

– Здесь вам будет спокойнее, чем там, откуда вы прибыли. Если будете понимать и принимать наши правила.

Рука у коменданта была сухая и крепкая. Александр пожал её и поднялся.

– Правила я запоминаю быстро.

– Прекрасно. Фрау Беккер проведёт вас.

Фрау Беккер ждала у двери. Надзирательница – не старая, лет сорока, с круглым лицом, пепельными волосами и водянисто-серыми глазами. Плотная, собранная, в движениях – хозяйская уверенность. Она улыбалась вежливо, но улыбка жила отдельно от цепкого взгляда, от которого, казалось, не вскроется даже мельчайшая деталь.

– Прошу за мной, герр доктор.

Они пошли по восточному крылу. Там было светлее. Окна без решёток, широкие подоконники, занавески в мелкий цветок. В общей комнате несколько женщин сидели за столом. Одна вязала крошечную кофточку, другая читала вслух журнал, третья смеялась, запрокинув голову. Все – светловолосые, розовощекие, с глазами от голубого до серого. До безумия похожие друг на друга. Не сёстры, нет. Скорее похоже на сделанные одним мастером для витрины куклы и он менял только длину кос.

Одна из них заметила Александра и выпрямилась. У неё были золотистые волосы, уложенные мягкой волной, синие глаза и крепкое, здоровое тело. Она провела ладонью по животу – округлому, хорошо заметному – и улыбнулась.

– Новый врач?

– Доктор Краузе,– представила Беккер.

В её голосе прозвучало предупреждение, тонкое, но понятное.

– Нам обещали хорошенького, – весело сказала другая женщина. – Предыдущий был кислый, как зимняя репа.

Александр слегка склонил голову.

– Постараюсь не портить вам аппетит своим видом.

Женщины засмеялись. Смех был живой, свободный. Из соседней комнаты выбежал мальчик лет двух, белокурый, в тёплых чулках, и обнял беременную за колени. Та наклонилась, поцеловала его в макушку.

– Не сейчас, Петер. Мама разговаривает.

Мама. Слово ударило неожиданно. Александр не подал виду.

– Дети остаются с ними? – спросил он, когда они отошли.

Беккер пожала плечами.

– С теми, кому разрешено. До определённого возраста. Потом – распределение. Но в этой части восточного крыла расположены лучшие цветы нашего учреждения. Они достойны того, чтобы воспитывать своих детей целых два года. Потом им разрешены небольшие свидания в зависимости от поведения.

– Достойно, – сказал Александр тем же ровным тоном.

Она посмотрела на него из подо лба.

– Вы быстро привыкнете.

Эта фраза ему уже не нравилась. Западное крыло начиналось за тяжёлой дверью. Ключ повернулся в замке с таким звуком, будто закрывали не коридор, а особо опасных преступников. Сразу стало прохладнее. Здесь не было занавесок. Окна высокие, под ними узкие кровати, двери палат закрыты. В воздухе держался запах карболки, сырого белья и кислого молока. Везде идеальная чистота. Но ощущение от попадания хуже грязи. Равнодушие.

По коридору шла женщина с ведром. Худая, с острыми плечами, светлые волосы убраны под платок, серые глаза опущены. Она увидела форму Александра, остановилась и прижалась к стене. Не от уважения. От привычки становится меньше.

– Вторая категория, – коротко бросила Беккер. – Не разговаривайте с ними без необходимости. Они любят жаловаться.

– На что?

– На всё, герр доктор. На еду, сон, плановые осмотры, мужчин, отсутствие детей, – Она произнесла это с усталостью хозяйки, которой надоели капризные служанки. – Если каждой давать волю, здесь все разберут по кирпичикам.

Александр посмотрел на закрытые двери. За одной тихо кашляли. За другой кто-то шептал – быстро, сбивчиво, не по-немецки. Потом шепот оборвался, когда их шаги оказались под нужной дверью. Бегло посмотрев содержимое комнаты Александр двинулся дальше.

Все похожи, подумал он. Даже здесь. Светлые волосы, серые или голубые глаза, правильные черты лица. Только у восточных женщин – кровь под кожей, смех и круглые плечи от хорошей еды. У этих же – торчащие ключицы, зажатые пальцы, взгляды, спрятанные так глубоко, что до них не добраться.