Марина Хамицевич – Градус (страница 3)

– Не начинай. Завтра заедем.

– Заедем, Виолочка.

Он произнёс это мягко, с такой податливой интонацией, что она сразу поняла: завтра уже под вопросом. Но спорить не стала. Вечер был слишком хороший, чтобы портить его полкой, мамой и реальностью.

За окном редели голоса. Машины проезжали тише, двор темнел, в окнах напротив люди закрывали шторы. В их кухне свет оставался тёплым, музыка стала медленнее, а разговоры – длиннее и тяжелее. Арсений рассказывал одну командировочную историю второй раз, но с новым финалом.

Виолетта слушала, кивала, потом перебила:

– Ты это уже говорил.

– Не говорил.

– Говорил.

– Значит, история хорошая, раз выдерживает повтор.

– У тебя всё выдерживает повтор. Особенно тосты.

Он весело фыркнул.

– Женщина, я приехал домой. Имею право.

– Имеешь, – согласилась она, глядя на него уже сонными глазами. – Только завтра не ной.

– Я когда ныл?

– В прошлый раз ты разговаривал с минералкой и просил её быть добрее.

– Она была не соленая.

– Она была газированная.

– Вот именно. Агрессивная вода.

Виолетта смеялась, закрывая лицо ладонью, а Арсений смотрел на неё и думал, что ради этого стоило ехать двенадцать часов, терпеть совещания, чужие кровати, пыльные дороги и усталые лица. Она смеялась – и квартира оживала. Его Виолла, тонкая, горячая, с карими глазами, в которых любая эмоция появлялась раньше слова.

Потом они переместились на диван. Недоеденная еда осталась на столе, тарелки никто не убрал. Бутылка пошла с ними, потому что «ну не оставлять же сиротой». Арсений сказал это с такой серьёзной миной, что Виолетта снова рассмеялась и назвала его дураком. Он ответил, что дурак, но домашний, проверенный. На диване они открыли старые фотоальбомы.

На первой странице было море. Виолетта в широких очках и той самой шляпе. Арсений рядом, загорелый, с коротко стриженными тёмно-русыми волосами, без проседи, с дерзким взглядом человека, который ещё не знал, как быстро усталость умеет копиться в теле.

– Смотри, какие мы, – сказала Виолетта.

– Красивые.

– Лёгкие.

Арсений не сразу ответил. Сделал глоток, посмотрел на экран внимательнее.

– Мы и сейчас красивые.

– Я сказала лёгкие.

– Лёгкость – это настрой.

– Ага. И отпуск.

– Значит, сделаем отпуск.

– Когда?

– Скоро.

– Скоро – это любимый месяц взрослых людей.

Он повернулся к ней, хотел пошутить, но увидел, как у неё погрустнели глаза. Арсений поставил бокал на журнальный столик, притянул её к себе.

– Виолетточка, поедем. Честно. Я разберусь с графиком, ты со своими игрушками, и поедем.

– Ты всегда умеешь сказать так, что я верю.

– Это талант.

– Это подлость.

– Талантливая подлость.

Она ткнула его пальцем в бок.

– Не умничай.

– Не могу. Я же старший в семье.

– На пять лет. Не разгоняйся, дедушка.

– Дедушка сейчас обидится и уйдёт к холодильнику.

– Там больше нечего искать.

Арсений медленно повернул голову к кухне.

– Это вызов?

– Это предупреждение.

Они оба рассмеялись, и смех этот ещё держал их на поверхности. Но ночь уже подтачивала края. Слова становились вязкими. Паузы длиннее. Фотографии сменялись одна за другой: аэропорт, отель, море, улицы, их лица. В какой-то момент Виолетта положила голову ему на плечо и закрыла глаза.

– Завтра точно надо полку купить, – пробормотала она.

– Точно.

– И к маме. Она давно просила заехать, да я все занята.

– Угу.

– Ты не угукай. Ты обещаешь?

Арсений посмотрел на бокал, на упавший к ногам альбом, на её волосы у себя на груди.

– Обещаю, моя родная.

Он правда в эту секунду собирался выполнить. Утром встать, принять душ, выпить кофе, поехать за полкой, заехать к её маме, вечером, может быть, прогуляться. Нормальная суббота нормальных людей. Он даже увидел её на миг так ясно, что поверил. Потом налил в бокалы остатки.

– Последний? – спросила Виолетта, не открывая глаз.

– Последний.

– Ты врешь же.

– Я сама честность.

Она слабо улыбнулась. Не обиделась. Не остановила. Просто придвинулась ближе, как будто рядом с ним любое завтра всё равно можно будет починить.

Ночь закончилась без скандала. Просто уснули на диване под фотографии, музыку и синий свет телевизора. На кухонном столе остались тарелки, салфетки, бокалы, недоеденный хлеб и пустая бутылка, которая ничем не отличалась от сотен таких же пятничных бутылок в чужих хороших квартирах.

Утро пришло резко. Арсений открыл глаза от неприятного тепла над губой. Сначала не понял, где он. Спина затекла от дивана, во рту пересохло, голова была тяжелая, будто её всю ночь держали в тесном ящике. Телевизор показывал заставку. Музыка давно отключилась. Он поднял руку к лицу и увидел на пальцах кровь.

– Да твою же… – хрипло выдохнул он и сел.