Марина Хамицевич – Азарт (страница 4)
– Сегодня да.
Она хотела ответить, но рядом остановилась женщина с коляской и неодобрительно посмотрела на неё. У лавки тоже притихли. Старуха сморщилась, будто воздух стал кислым, и пошла прочь, сердито стуча сумкой по бедру. Девушка стояла неподвижно. Потом выдохнула, коротко, рвано.
– С-спасибо, – сказала она и тут же покраснела, будто заикание было её виной. Игорь смягчил голос.
– Не за что. С вами всё нормально?
– Да. Я… я п-просто растерялась.
– Она вам никто?
Девушка отрицательно качнула головой.
– Н-нет. Просто подошла.
Игорь сдержал злую усмешку.
– Бывают люди, которым срочно надо испортить кому-нибудь вечер. Вы не обязаны это принимать.
Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалко, того и гляди разревется.
– Я знаю. Только к-когда на меня так смотрят… так говорят… я-я… – девушка опустила глаза. – Слова не идут.
Игорь услышал не её голос – свой. Давний, маленький, зажатый между партой и доской. В груди поднялась волна, знакомая до мелочей.
– Понимаю, – сказал он тише.
Она взглянула на него с недоверием.
– Правда?
Игорь кивнул.
Хотел добавить что-то лёгкое, привычное, из тех фраз, которые снимали неловкость. Но не смог. Не захотел.
– Правда.
Девушка поблагодарила ещё раз и быстро ушла по аллее, кутаясь в шарф. Игорь остался у клумбы. Машины за оградой сквера снова стали громкими, подростки пронеслись мимо, смеясь, из пекарни потянуло корицей. Но внутри у него уже открылась старая дверь, которую он давно считал заколоченной.
«Вот оно. Стоило одному старуха разораться – и привет, Игорёк», – подумал он.
Перед глазами встал школьный класс. Ему было девять. Или десять. Воспоминание каждый раз приходило без даты, зато с запахом мела, мокрой тряпки и лака на партах. Классная доска занимала, казалось, всю стену, зеленая, матовая, с белыми разводами. У окна повисли от жажды длинные листья в горшках. За партами сидели дети, и каждый шорох звучал для Игоря как отдельный укол: скрип стула, смешок, щелчок ручки, чей-то шёпот.
Маленький Игорь стоял у доски, сжимая в пальцах мел. Светло-русая чёлка падала на лоб, тёмные глаза бегали по строчкам в учебнике, который учительница держала у себя на столе.
Он был крепким для своего возраста, широкоплечим мальчишкой, но у доски становился маленьким, как пуговица манжете рубашки. На шее уже темнели родинки, и один мальчик с задней парты однажды сказал, что его «пометили точками». После этого смеялись неделю.
– Игорь, читай, – сказала учительница. Она сидела за столом, подперев щёку рукой. Глаза усталые, губы поджаты, пальцы постукивали по журналу. Ей хотелось быстрее пройти упражнение, поставить оценки и закончить урок. Игорь это чувствовал. От этого язык становился тяжелее. Он посмотрел на первую строку.
– М-м-м…
Сзади кто-то тихо прыснул. Игорь сглотнул и попробовал снова:
– М-марра… Слово не выходило целиком. Оно упиралось в первый звук, как дверь в перекошенный косяк. Щёки загорелись. Мел крошился в пальцах, оставляя белую пыль на коже.
– Громче, – раздраженно сказала учительница. – Мы тебя не слышим.
Смешки стали громче. Они ползли по классу, перелетали с парты на парту. Кто-то зашептал:
– М-м-м-м…
Другой подхватил:
– Моторчик сломался.
У Игоря внутри всё сжалось. Он поднял глаза на учительницу, ожидая, что она остановит их. Она только вздохнула.
– Дети, тихо. Игорь, ну сколько можно? Соберись.
«Я собран. Я очень собран. Я весь собран в один комок», – думал он тогда, но сказать не мог. Он снова открыл рот.
– М-м-м…
Теперь шум класса стал густым, как вода в ушах. Лица расплывались пятнами: белые банты у девочек, веснушки на носу у Вовки, жующая резинку Лариска, улыбка Саньки с последней парты. Игорь видел, как они ждут его сбоя. Не ответа, не чтения – сбоя. Им было интересно, где он снова споткнётся.
– Садись, – сказала учительница, отодвигая журнал. Голос у неё стал холодным от усталости. – Дома будешь тренироваться.
Он положил мел на край доски, но тот скатился и упал на пол. Класс засмеялся громче. Игорь наклонился, поднял мел, поставил на место, сел за парту. Руки дрожали под столом, и он спрятал их между коленями.
На перемене Санька подошёл первым. Рыжие волосы торчали во все стороны, голубые глаза весело щурились.
– И-го-о-орь, – протянул он, растягивая имя.
– Скажи «молоко».
Рядом сразу собрались ещё трое. Они обступили парту не плотно, но выхода Игорю не видать.
– Отстань, – сказал Игорь.
Получилось ровно. Одно короткое слово часто давалось легче. Он даже обрадовался этой ровности.
– О, заговорил! – Санька хлопнул ладонями. – Давайте сложнее. Скажи «мандарин».
– Не хочу.
– Потому что не можешь.
– М-могу.
И вот тут они на мгновение замерли. Один лишний толчок в начале слова – и весь ряд оживился.
– М-могу! – передразнил Вовка, худой мальчик с острым подбородком.
– М-могу, но н-не буду, – добавила Лариса и засмеялась в ладонь.
Игорь вскочил. Стул ударился о парту, тетрадка съехала на пол.
– Заткнитесь!
На этот раз слово вылетело громко, без запинки. От злости. От горячего кома в груди. Все на секунду замолчали, а потом Санька улыбнулся ещё шире.
– О, его надо бесить. Тогда работает. Мы тебя вы-ы-ылечим.
После этого они делали именно так. В коридоре, в раздевалке, во дворе. Просили сказать длинные слова. Перебивали на первом звуке. Смеялись, когда он молчал, и смеялись, когда говорил. Постепенно Игорь стал выбирать молчание. Молчание хотя бы не давало им новых причин для издевательств.
Дома мама спрашивала:
– Игорёк, тебя кто-то обидел?
Мама тогда была моложе, с тёмными волосами, собранными на затылке, и усталыми карими глазами. Она наклонялась к нему, касалась ладонью его щеки, и от этой заботы хотелось спрятаться ещё сильнее.
– Нет, – отвечал он. Коротко. Безопасно. Отец, садился рядом на кухне, ставил перед ним стакан компота и говорил мягко:
– Сын, не спеши. Дыши. Скажи как получится.
Виктор, отец Игоря, был невысокий, плотный, с русыми волосами и светлыми глазами, в которых всегда жило терпение. Он не торопил, не морщился, не перебивал. Но Игорю было стыдно даже перед ним.
– Я н-нормально, – выдавливал он.