Марина Федагина – Тонкая нить (страница 7)
Катя отошла от окна. Включила настольную лампу. Мягкий свет залил комнату.
Завтра будет новый день. Завтра она позвонит маме. Услышит её тихий, уставший голос.
— Как дела, дочка?
— Хорошо, мам.
Как всегда.
Глава 7. Облачко
Мама принесла из кладовки старую картонную коробку.
— Разбери, — сказала она. — Может, что интересное найдёшь. А остальное выбросим.
Катя открыла крышку. Внутри лежали видеокассеты. Она взяла одну. На корешке аккуратным маминым почерком было написано: «Даня. Выписка».
Катя замерла.
В родительской квартире стоял старый видеомагнитофон. Отец не выбрасывал его из принципа. Катя вставила кассету. Нажала «Play».
Экран телевизора мигнул. Пошли помехи. А потом появилось изображение.
***
Ей семь лет.
Квартира залита солнцем. На столе — гора подарков, цветы. Отец стоит посреди комнаты, сияющий. Он держит в руках голубой свёрток.
— Смотрите! — говорит он кому-то за кадром. — Мой сын!
Мама сидит на диване. Ей двадцать шесть. Она разрушила «проклятие». Она родила здорового сына после 25 лет. Она смеётся. Красивая, лёгкая, живая.
Маленькая Катя стоит рядом. Она тянется на цыпочках. Ей тоже хочется посмотреть на братика. На Даню.
Она подходит ближе. Заглядывает в свёрток.
И видит ОНО.
Это не было похоже на тень. Это было серое, размытое облако. Оно медленно пульсировало, закрывало крошечное лицо малыша, словно туман.
Катя моргнула. Попыталась сфокусироваться. Облачко не исчезло. В груди у Кати что-то сжалось. Резко. Больно. Ей стало страшно. Не просто страшно, её охватил ужас.
Она попятилась. Ей хотелось бежать. Закрыть глаза. Закричать. Убрать это с братика.
— Мам... — прошептала она. Голос дрогнул. — Мам, он серый.
Мама подняла глаза. Улыбнулась.
— Что, котёнок?
— Там... — Катя показала пальцем. Рука тряслась. — Облако. Над ним. Оно... ему больно.
Мама посмотрела на сына. Потом на Катю. Её улыбка не исчезла, но в глазах мелькнуло лёгкое недоумение.
— Какое облако, Катюш? — мягко сказала она. — Это ты устала. Пойди поиграй в своей комнате.
— Нет! — Катя замотала головой. Слёзы подступили к горлу. Ей было физически больно смотреть на это серое. — Оно на нём! Уберите его!
Отец рассмеялся. Громко, радостно.
— Да брось, — сказал он, не отрывая взгляда от сына. — Она его ревнует. Классика.
— Я не ревную! — закричала Катя. — Ему больно! Там тёмное!
— Хватит, Катя, — голос мамы стал строже. — Не выдумывай. Не пугай братика. Иди к себе.
Катя посмотрела на них. На отца, который прижимает к себе ребёнка. На маму, которая смотрит на неё как на странную, вредную девчонку.
Никто не видел. Никто.
***
В их роду никогда такого не было. Ни у бабушки, ни у прабабушки. Никто не чувствовал чужую боль на расстоянии. Никто не видел того, чего не должно быть.
Катя была первой.
Годы страха. Годы выкидышей. Годы шёпота о «проклятии». Весь этот накопленный родом стресс, вся эта невысказанная боль, наконец, пробила защиту. Всё это изменило её. Сломало и пересобрало заново.
Но сейчас Кате было семь. И она этого не знала. Она знала только одно: её не слышат.
Катя развернулась. Побежала в свою комнату. Захлопнула дверь. Села на пол. Зажала уши руками.
Но даже закрытые глаза не помогали. Серое размытое пятно стояло перед глазами. И в груди ныло. Ныло так, словно это облачко было привязано к ней самой.
***
Экран телевизора пошёл рябью. Кассета закончилась.
Катя сидела в кресле. В руках она сжимала пульт. Костяшки пальцев побелели.
В квартире родителей было тихо. Мама ушла на кухню. Отец — в гараж.
Катя медленно выдохнула. Она нажала «Stop». Вытащила кассету. Положила её обратно в коробку.
Мама тогда так и не поверила. Думала, это детский страх. Детская фантазия. Детская ревность.
А Катя просто замолчала.
С того дня она перестала говорить о том, что видит. Перестала говорить о том, что чувствует. Она научилась улыбаться, когда больно. Научилась смотреть на людей и не отводить взгляд, даже когда над ними сгущается серое. Она научилась носить броню.
Катя встала. Подошла к окну. В саду рос старый клён. Листья уже начинали желтеть.
Где-то там, в прошлом, маленькая девочка сидела на полу и плакала.
— Прости, — тихо сказала Катя в пустоту. — Прости, что я не смогла тогда объяснить.
Она закрыла коробку с кассетами. Убрала её обратно в кладовку. И пошла на кухню пить чай. Заставила себя вернуться к обычной жизни, которую они с мамой построили поверх этой боли.
Глава 8. Неизвестность
Дане было девять месяцев.
Он стоял в кроватке, держась за деревянную перегородку. Его пухлые ножки дрожали от напряжения, но он стоял.
— Смотри, Катя, смотри! — кричала мама, хлопая в ладоши. — Он сейчас скажет «ма-ма»!
Катя сидела на ковре, подперев щеку рукой. Она смотрела на братика и улыбалась.
Даня улыбался в ответ. Он издавал звуки: «ба-ба», «да-да». Родители спорили, какое слово он скажет первым. Отец был уверен, что «па-па». Мама смеялась и говорила, что это будет «ма-ма».
Всё было хорошо.
***
Утром в субботу Даня проснулся и заплакал. Не громко. Тихо, требовательно, капризно.
Мама подошла к кроватке, взяла его на руки. Он не потянулся к ней, как обычно. Обмяк. Уткнулся лицом ей в плечо.