Марина Чигиринова – Колесница Аполлона (страница 3)
– Ничего. Я приняла капельки, скоро полегчает.
И действительно, к вечеру бабушке стало гораздо лучше и они вместе, с аппетитом поужинали, а Анфиса, все думала о своем завтрашнем походе в гости. Прикидывала сколько у нее денег, и какой гостинец лучше купить.
– Лиличка – необыкновенный человек! Она была талантливей нас всех, всех девочек, из нашего класса. Она блестяще училась и писала прекрасные стихи. Говорят, даже Анна Ахматова вполне одобрила ее робкое юношеское творчество, но Лилия никогда не рассказывала, ни об их встрече, и ни о том, кто их познакомил. Может какое-то разочарование в кумире? Или, может, она надеялась на какую-то более действенную поддержку, или неформальное общение с поэтессой? Она и жила -то тогда недалеко от Анны Андреевны, на Широкой. А как она пела! Глубокое сопрано. На наши спектакли приходили даже царственные особы и тоже с наслаждением слушали ее голос! И такие умелые руки! Вышивала, рисовала. Она прекрасно рисовала. Я найду, где-то у меня хранится ее акварель «Пейзаж Аптекарского острова» – залюбуешься.
– Найди! Не забудь, бабулечка, – Анфиса очень любила бабушкины рассказы, – ну продолжай, расскажи еще. Кто был ее муж?
У Анфисы в голове не укладывалось, что все это бабушка рассказывает об этой грузной, престарелой особе, которая вчера сидела рядом с ней. «Царские особы» – слова как из сказки…
– Мужа у нее так и не было… Еще в училище поговаривали, что место Лилички Гесснер, в отличие от нас, в Смольном институте благородных девиц, якобы она из дворянской семьи, но что-то произошло – то ли ее отец попал в немилость, то ли просто она рано осиротела. И это изменило ее судьбу. А потом Революция! После училища наши пути разошлись, и мы долго не встречались. Я переехала с мужем в Москву и, только овдовев, я с дочкой снова вернулась в Ленинград, но с Лилечкой встретилась не сразу. Пока твоя мама была маленькой, я разрывалась между домом и работой, не до друзей было. И вот, иду я как-то по Широкой улице, ее уже переименовали в улицу Ленина. Осень, ветер, начался мелкий дождь. И вдруг, я вижу идущую ко мне навстречу шикарную пару – она, стройная, затянутая широким ремнем поверх плаща, в умопомрачительной черной шляпе и кружевном шарфе, а он тоже высокий стройный брюнет, похожий на иностранца. Было в них что-то особенное, что выделяло их из толпы, не только я, но и все обращали на них внимание. Может это любовь? Глаза их блестели, они говорили не останавливаясь, глядя в друг-другу глаза, и весь мир вокруг них просто не существовал. Я сразу ее узнала: «Лиля!» Она всматривалась в мое лицо и не узнавала, переезды, лишения, бессонные ночи, конечно, изменили меня, да и не могла я все еще быть той розовощекой девочкой, которую она помнила по училищу. «К-катя?» – неуверенно проговорила она, а потом, приглядевшись, крепко обняла меня. «Это Глеб!» – познакомила она нас. Они круто развернулись и потащили меня к Лиле в гости, в ее квартиру, и мы долго пили красное вино, запивая чаем, и все вспоминали-вспоминали… Лиличка элегантно курила папиросу с длинным мундштуком и стряхивала пепел то в блюдце, то в горшок с геранью. Тяжелые портьеры были задернуты и, казалось, что ее квартира застряла в том времени, когда жили те люди с портретов на ее стенах, и было наше безмятежное детство. Все вокруг было каким-то нереальным, театральным что ли?
– А что было дальше? Дальше вы уже не расставались? – выпытывала Анфиса, забравшись с ногами на диван и греясь под бабушкиным платком.
– А дальше мы опять долго не виделись, а потом была война. И лет через пять после войны, я ее стала искать и нашла по тому же адресу, что и в прошлый раз! Теперь мы обе не узнали друг друга! На меня смотрела грузная старуха, с упавшими плечами, неряшливая непричесанная, растерянная. Почему-то она избегала смотреть мне в глаза, не хотела откровенничать о том, как жила. Похоже, она совсем не заботилась о себе, и я стала ей помогать, а она потихоньку оттаяла и рассказала, что она всю блокаду пробыла в Ленинграде, похоронила почти всех соседей. Лилечка не могла говорить об этом времени и только плакала, плакала. Мы-то с твоей мамой уехали в эвакуацию, ты знаешь, что я нанялась воспитательницей в детский дом, с которым эвакуировали мамину школу – боялась потерять ее. Наконец я решилась спросить ее: «Глеб погиб в блокаду?». Она долго смотрела мне в глаза и, как будто была где-то далеко, а потом сказала, что он тоже был немец, дипломат, и в тридцать седьмом году был расстрелян. Когда она выплакалась, ей стало как будто легче, но потом она снова пропала – придя к ней, я ее не застала, потом мои командировки, потом родилась ты… А последние годы мы снова нашли друг друга и стали видеться, редко правда. Знаешь, когда стареешь, никто не нужен, кроме своей семьи…
– Ну как же так, а друзья?
– А друзей у меня теперь больше на кладбище, а о судьбе многих я даже не знаю.
Анфиса, встав пораньше, нажарила горку бедных рыцарей из оставшейся черствой булки и с аппетитом съела половину с какао, который она любила с детства. Накрыв остатки пиршества полотенцем, она заглянула к бабушке. Та уже не спала и, включив ночник читала своего любимого Достоевского.
– Ба, опять не спала всю ночь? Может, поешь и еще попробуешь поспать? – Анфиса поспешила за тарелкой рыцарей, но бабушка ее остановила.
– Нет, не неси, я сейчас встану. Я что-то рановато проснулась, еще шести не было. А сейчас сколько? – бабушка сняла часы и в темноте пыталась рассмотреть циферблат старых деревянных часов с кукушкой.
– Уже одиннадцать. Я пойду? Не рано? – Аня пребывала в некоторой растерянности, несмотря на то, что она очень рвалась к Лилие Францевне, сейчас она ощущала неловкость и сомнения, идти ли… – А это, правда, удобно?
– Конечно, иди! Она же ждет. Она так одинока, а ты развлечешь ее. А я совсем поправилась и сама поем, не беспокойся. Кланяйся от меня Лиличке, – говорила бабушка, медленно и тяжело, по -стариковски, вставая с постели.
А Анфиса, подхватив зонт и холщовую сумочку, поспешила на лестницу, не обращая внимания на соседку, которая ворчала ей в спину, что, мол «устроила чад на кухне, приличным людям дышать нечем». Аня нарочито громко усмехнулась после слова «приличным» и поспешила вниз по лестнице.
Анфиса бывала в старых квартирах, видела всякое, но в этой квартире было что-то особенное, как будто бы тут действительно время остановилось. Все те же тяжелые портьеры которые упомянула бабушка, те же дагеротипы в деревянных рамах на стенах, канапе из карельской березы диссонировало своим изяществом с грузной и величественной фигурой хозяйки. На этот раз, она была в длинном синем халате из битого бархата с широким шелковым воротником и в крупных серьгах почти до плеч. Дома она курила Беломор и постоянно подкашливала.
– Милая, смотри, вот тут, внизу, в шкафу, книги. И еще на полке за стеклом. Достанешь сама? Располагайся где тебе удобнее, а я тебе покажу свой альбом, там есть рисунки и акварели Бакста, Филонова и Васильева. Мне доводилось с ними общаться. Не то чтобы дружить. А так… – в ней не было ни чванства, ни напыщенности, а напротив ей была присуща простота, характерная для интеллигентных людей.
– Спасибо! – Анфиса оцепенела от такого изобилия необычных вещей.
– А я сейчас сварю кофе, и попьем с твоими замечательными булочками. Они горячие! С маком! Красота, – искренне радовалась хозяйка.
Анфиса оглядывалась по сторонам и не могла преодолеть ощущения, что она в музее. Над ней нависал огромный резной шкаф, в комнате было несколько маленьких столиков, один круглый с лампой, где украшенный стеклярусом абажур держала, высоко вскинув руки, латунная дриада, а другой, квадратный, запомнился удивительной инкрустацией, синим крапчатым камнем. Именно на нем она и рассматривала альбомы, которые не уместились на огромном, светло зеленом продавленном диване. Везде, под слоем пыли стояли разнообразные вазочки, статуэтки и рамки с портретами. Все это, как казалось Анфисе, хранилось здесь со времен царя Гороха.
– Да, здесь вещи моих родителей, а кое-что бабушек и дедушек. После революции квартиру поделили. Большая удача, что мне оставили эти две комнаты и комнату прислуги. Она маленькая, я переоборудовала ее в кухню. Много ли мне надо? Главное отдельно, – как будто услышав мысли Анфисы, рассказала Лилия Францевна. – Ну как, заинтересовало что-то? Я увлекалась искусством, когда была молодая, как ты, поэтому приобретала некоторые из этих книг.
– Все очень интересно! А можно мне принести фотоаппарат и делать снимки для курсовой или даже дипломной работы? – осторожно спросила Анфиса.
– Конечно, снимай, все, что хочешь. Только, прости, милая. Домой не хотелось бы тебе давать книги. Не обидишься? – спросила хозяйка.
– Конечно, я понимаю. Книги любые дефицит, и мне тоже знакома проблема вернуть их назад, – с горячностью согласилась Анфиса.
– Ну, идем? Кофе стынет, – и она аккуратно расставила чашки и тарелки на большом дубовом столе, небрежно сдвинув в сторону книги и газеты.
Анфисе не хотелось прерываться, и она пила, поглядывая на приготовленные ею книги и альбомы. Кофе она не любила, он ей казался очень горьким, особенно без молока, но сказать об этом бабушкиной подруге она постеснялась, поэтому налегала на булочки. Лилия Францевна тоже смаковала булочку, роняя мак, которым ее обильно начинили, прямо на халат и, широкими движениями, сбрасывая крошки прямо на пол.