Марина Чигиринова – Храм на холме (страница 2)

– Ты, парень, грибочки-то не выбрасывай! Уж больно они хороши, томленые в сметане! – как будто прочтя мысли своего пассажира, снова торопливо заговорил дед. – Только сначала с полчасика повари, и лучше пару раз воду слить.

– Хорошо, – не имея сил спорить и возражать, Савелий взглянул в корзинку. Грибы напоминали инопланетных человечков с мозгами наружу. Светлые затейливые складки шляпки конусообразной формы и полая ножка. – Как называются-то?

– Сморчки. А строчки они другие – как темный бархат на белом мху, ножки у них нет. А самые интересные весенние грибы – саркосцифа называются, у нас тут они редко попадаются, но, если найдешь, то сразу много! Чудо какие красивые, красные и съедобные… – Савва уже не мог слушать рассказы деда о грибах, его начало смаривать под урчание двигателя и качку, как в море. – Приехали!

Не успев заснуть, пассажир вяло уставился на глухие деревянные ворота и крепкий дом под шиферной крышей. Иван долго сопротивлялся, не хотел брать деньги от Саввы, уверяя, что, мол-де ему все равно по дороге. И к тому же Савва у него грибы купил, тем самым выручив его, и спас от ожидания того редкого покупателя, ценящего деликатесные грибочки. Но потом все-таки позволил себя уговорить, взял купюру черными мозолистыми руками и, довольный, собрался уезжать. Приглашал к себе на хутор.

Привлеченный этим шумом из дома на улицу вышел крупный мужчина в накинутом на плечи зимнем полушубке.

– Дмитрич, к тебе! Встречай племянника! – и, захлопнув двери, болтливый Иван уехал.

Осанистый мужик, к которому совсем не подходил эпитет «деревенский дед» молча и, казалось, недовольно, осматривал своего племянника, который поставил сумку и корзину на землю возле ворот. Потом порывисто подошел к нему и крепко обнял, сдавив все кости медвежьей хваткой.

– Савка! – повторял он, – Повзрослел, постарел, черт! Увидел бы тебя и не узнал! Ни за что бы не узнал! Сколько годков-то мы не виделись?

– Ой, и верно, много…

– Больше двадцати-то уж точно. Последний раз-то был совсем юным пареньком, лет двадцати с небольшим. Верно? – урчал довольным басом великан, взяв корзинку и подталкивая племянника к калитке у ворот. Вошли в просторный крытый двор с земляным полом, а из него – в жарко натопленную избу.

– Верно-верно. Хорошо, тепло! – Савва приложил замерзшие руки к чисто выбеленной теплой печке.

– А я тебя уже давно жду. Договорились же. Что не позвонил? – внимательный взгляд дяди, прямо в глаза, пронизывал насквозь и напрягал.

– Телефон сменил, в нем, все номера были. Куда-то подевался твой…

– Тогда давай, записывай сразу, мало ли что… Не дай бог в лесу заблудишься, потеряешься: плюс семь, девятьсот восемь… – дядя диктовал телефон, а Савва послушно занес его в книжку, боясь вызвать гнев дяди.

– Что стоишь в дверях? Проходи, снимай свое пальтецо на рыбьем меху, грейся!

– Я телефон записываю.

– Удивляюсь я тебе! Как ты сюда приехал в таком виде, без вещей, в куцем пальто? Что тебе здесь, Вена или Лиссабон? – сердито ворчал дядя. Савелий смотрел на него и понимал, что это его единственный родственник, родная кровь, а как будто перед ним стоит совсем чужой человек.

И семьдесят пять, как он думал, ему не дашь, от силы семьдесят, а то и меньше. Крепкий старик.

Савелий пытался вспомнить на сколько лет, по словам Лилии, он был моложе их отца, но не смог. Она рассказывала, что совсем разными они были, отец и дядя. Хотя в юности оба поступили в инженерный вуз, но потом отец сделал карьеру, как главный инженер, а дядя все бросил и уехал в деревню, подрядился лесником недалеко от места, где он работал в стройотряде. Говорят, что даже внешне братья отличались – один высокий, худой, слегка сутулый, в очках, а другой – широкий, крепкий с обветренным лицом и сильными руками. Дядя был младшим, а отца давно уж нет. Савва его и не знал.

– Знаешь, все спонтанно получилось, я до последнего не был уверен, что вырвусь к тебе. Стал бы собираться, никогда бы не приехал. Завал дел! – оправдывался Савва.

Он, действительно, все время колебался, думал, ехать ли. Даже на пересадке, на этой злосчастной платформе он еще сомневался, не вернуться ли ему. Только тряская езда на Москвиче вернула его к реальности и примирила с неизбежностью. Он долго убеждал себя, что главное сначала тихо отсидеться здесь, чтобы реализовать свои авантюрные планы. «Знал бы дядя…» – думал он.

А дядя, повернувшись к нему спиной, накрывал на стол, небрежно бросая алюминиевые ложки и эмалированные миски. На кусок деревяшки поставил сковородку, где со шкварками и картошкой потрескивала только что снятая с дровяной плиты яичница.

– Помнишь, раньше я все в печи готовил? Русская печка для горожанина -экзотика, и еда там получается особенная, разваристая. Сначала я все готовил там, а теперь я совсем обленился – на плите готовлю. Видишь, какую плиту мне местный печник пристроил? Удобно! Давай, садись к столу. В сенях умывальник, а тут я тебе одежду положил, – дядя кивнул на печную лежанку, где горой были свалены какие-то вещи.

– Спасибо! Выручил. А потом я этот вопрос как-то решу, прикуплю что-нибудь. Пойду, смою дорожную пыль.

– Давай, давай. Только купить-то здесь негде… – бурчал дядя уже в спину Савве.

В сенях после жарко натопленной избы показалось очень холодно. Вода в алюминиевом умывальнике была ледяной. Савелий побольше налил ее в ладони громко звякая краном, а затем бросил в лицо. Крякнул, вспенивая в руках обмылок хозяйственного мыла, и с наслаждением долго тер лицо. Белую поверхность раковины расцветили желтоватые подтеки тонального крема, перемешанного с гримом. Протерев лицо рушником, Савелий внимательно посмотрел на свое отражение в зеркале. «Ну вот! Теперь нормально!» – из зеркала на него смотрело бледное лицо с широкой нижней челюстью и впалыми щеками. Такое лицо вполне могло принадлежать как разбойнику, так и уверенному в себе руководителю, бизнесмену. Можно было бы назвать его неприятным, из-за узкой щели губ, и густых черных бровей, но какая-то неуверенность и потерянность во взгляде смягчали давящее впечатление, которое оно производило. Савва пятерней разгладил взъерошенные волосы и потрогал красноватый шрам на скуле. Его он пытался замазать гримом.

– Что ты там возишься! Иди, терпения нет ждать! – уже торопил его из избы дядя.

– Можно я сначала переоденусь? – Савелий уже стягивал узкий тонкий кашемировый свитер, демонстрируя бледную спину с развитыми мышцами. Натянув на себя свитер грубой вязки с синими ромбами и спущенными петлями на рукавах и спортивные брюки с лампасами, Савва криво ухмыльнулся и подумал, что теперь бы почувствовал себя своим на том полустанке.

Дядя внимательно посмотрел племяннику в лицо, заметив изменения, но ни слова не сказал.

– Вздрогнули! С приездом! – он поднял запотевший стограммовый стаканчик, до краев наполненный мутной жидкостью, с сивушным запахом.

– Спасибо! Позволишь пожить у тебя немного? Может неделю? – поморщившись и прихватив вилкой кусок яичницы, поднял глаза Савва.

– Чего не жить-то, живи. Только у нас с тобой был другой разговор. Но сейчас не буду тебя мучить, и о деньгах не спрашиваю, все понимаю. Жду. Похоже, пропало у тебя желание порвать с прошлой городской жизнью и насовсем переселиться ко мне?

Савелий вздрогнул второй раз, когда дядя заикнулся о переселении, в первый он вздрогнул, когда речь зашла о деньгах. Потом он медленно кивнул, совершенно не понимая, о чем говорит дядя.

– Ничего-ничего. Немного приду в себя и соображу. Все позже решим.

– Я понимаю тебя. Такое не решается с кондачка. Думай, а я тебя подталкивать не буду. Твое дело, решай.

Савва стал понимать, почему народ сторонился дядю, как этот мужичек из Москвича, Иван. Тяжелый он был, неразговорчивый, видно было, что живет особняком, ни с кем не общается. Савелий унял свой страх и убедил себя, что ему ничего не мешает в любой момент вернуться в город. Самогон согревал и успокаивал, глаза стали слипаться и сильно захотелось спать.

– Иди, ложись, я тебе в алькове постелил. Поздно уже. Устал, небось?

Альковом он называл закуток за печкой, куда едва влезала старая полуторная кровать с панцирной сеткой. Такие Савелий видел еще в фильмах о войне. Но спать на ней было очень удобно, матрас был мягким, а под старым спальным мешком было очень тепло, и он быстро полетел в глубокий черный тоннель сна.

Казалось, что была еще ночь, а дядя уже встал, надел обрезанные валенки и вышел из дома. Савва наблюдал за ним через щелки глаз, и не найдя сил встать, снова провалился в глубокий сон.

Когда Савва наконец встал, он увидел на столе остывший чай, крутые яйца и картошку в мундире. Наспех перекусил и вышел на черное крыльцо, которое выходило на огород дяди. Игорь Дмитриевич сажал картошку. Медленно, подтаскивая за собой два ведра, одно с мелкой картошкой, второе с залой, дядя самозабвенно, неспеша, сыпал железным совком золу и бросал картофелину в длинную, заранее распаханную, борозду. Увидев Савелия, он махнул ему рукой, этот жест можно было понять и как приветствие и как приглашение помочь.

Накинув куртку, Савелий сунул ноги в холодные резиновые сапоги и поспешил к дяде на борозду. Дядя тяжело разогнулся, пересек огород и, молча, протянул ему второе ведро с картошкой. Сначала получалось не очень, а потом работа стала спориться и Дмитрич удовлетворенно поглядывал на племянника, вспоминая его совсем мальчиком, сорванцом. Ему совершенно не верилось, что ему уже за сорок, он богатый человек и крупный бизнесмен и сочувствовал ему с того самого звонка, когда тот пожаловался на выгорание, пустоту в душе и устойчивое желание все бросить и уехать жить к нему… Но потом, он куда-то пропал, а сейчас приехал угрюмый, как будто недовольный, чужой. «Ничего-ничего, оттает» – думал старик.