Марина Бортникова – Ангел мой, будь со мной! Ты – впереди, я за тобой! (страница 5)

Заключенных в детстве я воспринимала с жалостью. Правда, это были уже не безвинно осужденные люди из Ухтпечлага. Заключенные (зэки) из моего детства это люди, сидевшие небольшие сроки за различного рода мелкие правонарушения. Думаю, что тем, кого судили за тяжелые уголовные преступления, не разрешали работать вне зоны. Часто видела зэков, когда приезжала к маме в заводскую лабораторию. Их привозили для очень тяжелой работы в горячих цехах на кирпичном заводе. Эти люди разного возраста, в одинаковых робах чаще всего очень худые, не только работали на заводе, но и построили в нашем городе много жилых зданий и до 1953 года Ухта строилась, в основном, силами заключённых системы ГУЛАГ. Вокруг таких строящихся домов стояли высоченные заборы с вышками по углам, с вооруженными автоматами охранниками и злющими немецкими овчарками. Когда я стала старше, мы жили в таком доме. Это была крепость с толстенными стенами, построенная на века. Вообще про наш город можно сказать, что не было бы счастья, да несчастье помогло. Очень разных людей ссылали в Республику Коми. Многие из них были разносторонне образованными и очень талантливыми. После лагеря бывшим заключенным десять лет нельзя было никуда уезжать, и все кто сумел выжить работали в республике Коми и в частности в Ухте. Благодаря этим умным и интеллигентным людям наш город всегда был особенным. Это они спроектировали и построили в Ухте очень красивую старую часть города. У нас всегда был театр! Сначала это была театральная труппа, образованная еще в лагере из заключённых. О таком театре, кстати, замечательно рассказала в своей книге «Жизнь – сапожок непарный» бывшая заключенная Тамара Петкевич.

Так вот, после голодного и холодного детства тетя Шурочка моя много болела, но я не знаю человека умнее и мудрей, чем она. Она вышла замуж за коми паренька, который работал на буровой, но впоследствии долго учился и став старше, много лет работал в институте "ВНИИгаз" заместителем директора. Они воспитали замечательную дочь и дождались внуков и правнуков. Я иногда открываю наш семейный альбом с чёрно-белыми фотографиями, которые делал папа и вижу молодые и счастливые лица родителей и бабушки и наши с братом и всегда, на всех праздниках рядом с нами была семья тети Шуры и дяди Вани. Наши семьи дружили очень много лет и, казалось, знали друг друга всегда. Больше чем с папой и мамой, тётя Шура дружила с нашей бабушкой Пашей, обе были не особенно многословны, но, видимо им было хорошо рядом и они ходили друг к другу в гости, чаёвничали и тетя Шура мне, когда я уже выросла, рассказывала, что бабушка Паша никогда в жизни не позволила сказать ни одного плохого слова ни о ком, никогда не рассказывала о каких-то семейных, пусть небольших, но конфликтах, темы разговоров были о чём угодно, то только не сплетни. И раз уж я снова вспомнила про бабушку Пашу, то добавлю, что она никогда не сидела на скамейке у подъезда с соседками, как это раньше было принято. У нее, наверное, для этих посиделок просто времени не было.

Когда не стало бабушки Паши, а потом, через много лет и папы, то не мама, а тетя Шурочка много со мной разговаривала, успокаивала и объясняла, что никто не вечен и что бабушке и папе на небе хорошо.

Когда тёти Шура умерла, родные обнаружили большие запасы продуктов и всего чего только можно, видимо голодное детство не давало себя забыть.

Муж тети Шурочки дядя Ваня жил ещё долго, может чего и не помнил про день сегодняшний, но был прекрасным рассказчиком и много интересного из своей и тёти Шуриной жизни, богатой на события, рассказывал внукам и правнукам, которые очень его любили.

Глава 5. Про старшего брата Юру

Мой братик был старше меня на 5,5 лет. Но он всегда говорил, что на шесть. Для маленьких детей это невероятно большая разница и с Юрой мы никогда особенно не дружили. У него была своя компания и интересы, но я всегда понимала и знала, что если меня кто во дворе обидит, мой старший брат придет на помощь и защитит. Я постоянно копировала его поведение, он на велосипеде и я тоже, он в войнушку играет и я где-то рядом, Юра на лыжах, у него уже были взрослые лыжи с ботинками, он катался на большие расстояния, а у меня детские, в которых на валенки надевались веревочные крепления, хотя может, они и кожаные были, уже не помню, просто на таких валенках далеко не уедешь, но я пыхтела на них во дворе, чтобы, как брат. Если Юра выходил из дома через окно, а мы жили на первом этаже, то и я, конечно лезла туда же. Если он читал книгу, то и я тащила с книжной полки, например, Виталия Бианки и, не умея еще читать, рассматривала картинки. Юра шел на кухню и делал себе бутерброд с колбасой и соленым огурчиком, я тут же просила бабушку сделать мне такой же, в общем, обезьянничала все детство. Мой старший брат учился в музыкальной школе по классу аккордеона, ненавидел музыкалку всеми фибрами своей души, и, закончив её, тут же продал свой замечательный немецкий инструмент. Но что примечательно, музыка в нашем доме звучала всегда, Юра собрал большую коллекцию редких грампластинок и магнитофонных кассет. Нужно сказать, что Юра был очень умным и сообразительным, он прекрасно учился в школе, дома постоянно что-то паял, собирал радиоприемники и еще какие-то приборы, даже как-то эквалайзер собрал, это такое устройство, которое делает звук чище. И к секретеру, где лежали все его радиосокровища подходить мне было нельзя, и убирать он там тоже запрещал, у него был какой-то свой порядок. В школе не вылезал из кружков и радиорубки, его очень любила классная руководительница и педагог по физике Лидия Николаевна Мазурова, она видела его потенциал и говорила, что он многого в жизни добьется. Так и произошло. Когда Юра учился в нефтяном институте, на нефтепромысловом факультете, аббревиатура группы звучала, как ТКМ, что расшифровывалось, примерно, как технология и комплексная механизация нефтяных и газовых месторождений. Группа практически полностью была из мальчиков, и они всем рассказывали, что ТКМ, это только красивые мальчики. Ребята почти все были из других городов, приезжие, жили в общежитии и очень любили приходить к нам в гости, бабушка всех кормила поила, и пироги с собой непременно давала. Много позже я узнала, что ребята шутили, что ходят в гости к Ивановым, культурно пообедать и приятно провести время. Так вот, я была влюблена практически во всех сокурсников своего брата. Они все казались мне невероятно красивыми и умными. Конечно, они не обращали на меня никакого внимания, но я довольствовалась обожанием на расстоянии. Особенно я выделяла Витю Полякова, он был кудрявым, Мишу Дорфмана, он был очень умным и невероятно доброжелательным и Гришу Стебакова, уже не помню за что. Все они закончили институт с красными дипломами и мой брат Юра тоже. Я очень своего брата ревновала ко всем девушкам, с которыми он дружил, все они были, на мой взгляд, противными и глупыми, я и кнопки им на стул подкладывала, и ерунду всякую по телефону говорила.

Мы не были с братом дружны и когда уже стали взрослыми, он был очень язвительным, саркастичным, видимо видел людей, что называется насквозь и его бесило, что многие из них были не умны и ленивы. Он довольно поздно женился, и я была поражена, когда увидела, что наш песик Бабошка, увидев его будущую жену, вытащил из-под своей лежанки своё сокровище, большую косточку, отнес к её ногам, подарил. Никогда и никому наш пес кость свою не давал, охранял её и прятал, пришлось и мне тоже смириться с выбором моего брата, раз такое дело. Юра написал диссертацию, но не счел нужным её защищать, работал сначала во ВНИИгазе, а затем в совместном с американцами предприятии на НПЗ (нефтеперерабатывающем ухтинском заводе), хорошо зарабатывал, путешествовал по всему миру, а потом уехал с семьей в Москву. К сожалению, он умер очень рано, в 48 лет, как и у бабушки у него случился обширный инсульт головного мозга, а мама, которая очень его любила, практически сошла с ума. Это был для мамы второй удар, первый случился, когда заболел и умер папа.

Глава 3

Глава 6. Про меня и Пирата

Я хорошо помню, как меня пытались пристроить в ведомственный детский сад в поселке Озерный. Врезались в память ящики для одежды с разноцветными картинками на дверках, запах земляничного мыла и то, как я почти целый день проорала-проплакала, и больше меня в сад не водили. Когда мне было три года, мы переехали из посёлка в город, завод выделил нашей семье двухкомнатную хрущёвку на первом этаже пятиэтажного кирпичного дома. Из проживания в поселке я запомнила только залитую солнцем большую комнату, огромный фикус в углу, собаку Мишку и козу без имени, да ещё елку до потолка, на Новый год. А, возможно, про елку я вовсе и не помнила, а просто много раз видела черно-белые фото и на них елку и своего брата Юру. Эти фотографии делал папа, он очень фотографированием увлекался. И вот стали мы жить впятером в двухкомнатной квартире, тогда это был нормальный вариант, но, почему-то с самого раннего детства я ощущала себя одиноким волчонком. Одиночество мое было как в детском стишке: «Бедный Федотка-сиротка, нет у него никого, только мама да папа, да тетка, только дядя, да дедушка с бабушкой». У меня были любящие родители, бабушка, брат, но я часто лежала в больнице, слабенькой какой-то была, и вот там-то из родных рядом никого не было, мне было очень плохо и одиноко, между тем я никогда никому и, ни на что не жаловалась. Очень не люблю вспоминать больницу. Помню, как тряслась от ужаса целую неделю, представляя, как буду глотать зонт. Он снился мне эдаким солидным, черным с тяжелой костяной ручкой, и я никак не могла понять, как же я его проглочу. То есть, как слышу, так и вижу. Никто не удосужился мне объяснить, что это не обычный зонт, а медицинский инструмент с буквой «д» на конце – «зонд». Процедура оказалась препротивнейшая, но вовсе не смертельная.