Марина Бортникова – Ангел мой, будь со мной! Ты – впереди, я за тобой! (страница 7)

Мама каждый год оформлялась на работу в лагерь, кем брали. Была и пионервожатой и воспитателем и прачкой, а папа всегда работал водителем автобуса «Икарус» при пионерском лагере. Ещё всё лето в лагере был мой брат, а в какой-то год неподалеку в частном секторе жила и бабушка Паша. А по вечерам, у нас с братом были некоторые преференции, ну или льготы, родители могли нас забрать, например, на вечерний сеанс в кино. И я до сих пор помню фильм яркий и красочный, про любовь – «Фанфан-тюльпан». Смены в лагере пролетали быстро и лето, тоже…

Как-то при возвращении домой во время стоянки поезда я не удержалась за поручни, упала с подножки и закатилась под вагон, на рельсы. Выволокли меня оттуда буквально за секунду до отхода поезда, всю поцарапанную и перепачканную. А дома отмывали и попутно сдирали лейкопластырь. Было больно.

После лета и огромного количества страшных историй, которые традиционно рассказывались в отрядах по ночам, я, бывало, долго не могла заснуть, боялась темноты, и так было здорово, что в комнате рядом со мной и братом спала наша бабушка.

Я уже упоминала о том, что мы теперь жили в городе. Квартира была двухкомнатной, на первом этаже, что нам с братом ужасно нравилось и летом, мы предпочитали выходить во двор не через двери, а из окошек. Нужно сказать, что в 60-70 годах все жили примерно в одинаковых условиях. Хрущевки из одной или двух комнат, (редко трех), большой до потолка металлический титан-кипятильник на кухне, металлические кровати с шишечками в спальне. А под кроватями у всех стояли банки с заготовками закрытые вощеной бумагой. Черно-белый телевизор в доме появился, когда мне было лет шесть. В детский сад из нашего дома никто из детей не ходил, у всех дома были бабушки. И только у одной девочки в соседнем подъезде мама не работала, все время была дома, она даже изучала какой-то иностранный язык по радио, и очень красиво одевала свою дочку. А мы носились по двору летом в ситцевых сарафанчиках, зимой в драповых пальто и в заячьих шапках-ушанках, и помню, как, открыв рты, глазели на девочку Таню из соседнего дома, которая вышла на улицу в шубке из какого-то натурального меха. В этот день она не бегала вместе с нами, видимо мама в шубке бегать не разрешала. Летом играли в прятки, салки, жмурки, классики, прыгали через скакалку, резались в ножички. Часто ссорились, потом мирились, и снова ругались, до драк, правда, не доходило. А еще мама одной из девочек играла с нами в бадминтон. Это было круто! Жизнь, до школы была замечательной. Мы гуляли во дворе, практически с утра и до позднего вечера. Летом катались на великах из прокатного пункта, расхлябанных и огромных, что впрочем, ничуть нам не мешало. Зимой совершенно не мёрзли, наоборот, чем холодней было на улице, тем интересней. Строили снежные крепости, катались на санках и на лыжах, а когда приходили домой, то верхнюю одежду, штаны и валенки приходилось буквально ставить у батареи, чтобы растаял лёд, намерзший за день.

Сколько себя помню, я все время рисовала, причем практически одно и тоже, и почему-то никогда не надоедало. Какие-то веточки с листиками, и потом уже когда я училась в школе, уроки рисования были самыми любимыми. В то время художественной школы в нашем городке, к сожалению не было.

Ещё люблю вспоминать, как ходила в дом культуры в танцевальный кружок к самому Островскому! Мэтр вел народные танцы, и была у него танцевальная группа, которая с гастролями объездила сначала всю Республику Коми, а потом уже и Советский Союз. Занятия проходили в огромном зале дома культуры у станка с зеркалами во всю стену. И все мне нравилось, кроме одного, когда надо было выполнить те или иные па индивидуально, в центре зала. Видно получалось у меня не очень. Зато помню свою юбочку солнце-клеш, оранжево-чёрную, которую сама себе сшила на уроках труда в школе и в которой ощущала себя практически Майей Плисецкой.

Я уже упоминала, что пока училась, много болела. Одноклассников видела нечасто. Поставили мне диагноз: «пиелонефрит». Ну, типа почки больные, и чем только не лечили. Весь дом был завален лекарствами. Наконец папа не выдержал и пригласил знакомого врача с зоны. Тогда считалось, что лучшие врачи работают именно в лагерях. Так вот помню, что врач пришел к нам домой, увидел много склянок с лекарствами, выкинул их в форточку, и прописал пить клюквенные морсы и настой из брусничных листьев. И ведь помогло! Думаю, что если бы не этот умный человек, залечили бы, честное слово…

В младших классах самым большим счастьем зимой было услышать по радио, что в связи с сильными морозами отменяются занятия в школе! Это называлось актировкой. В такие дни совершенно не хотелось долго спать, и мы с утра до вечера болтались на улице, а школа была рядом, во дворе и учителя всё прекрасно видели. Мой брат мне завидовал, у него, как у старшеклассника, актированных дней было гораздо меньше.

Я очень любила Новый год. Сначала бабушка для меня шила из марли костюм Снежинки, крахмалила многочисленные юбочки. Потом мы с ней вместе делали корону, украшали костюм стеклянными бусами, разбивали стеклянный шарик и осколки наклеивали на туфельки, получалось очень красиво, а дальше был школьный новогодний бал. Мы были неизбалованными детьми, нам очень нравились подарки, которые вручали в школе, хотя там были всего лишь конфеты, шоколадка да пара апельсинов. Папа обязательно ставил дома ёлку или сосну до самого потолка, и мы всей семьей дерево украшали.

Помню ежегодное после новогоднее развлечение у всех детей нашего двора. На помойку выносили елки, а мы их утаскивали. Это были уже не елки, а наши лошади, а мы становились красными конниками. Мы мотались верхом на этих елках по улицам, подстегивая своих коней прутиками, чтоб бежали они еще быстрей. На прохожих не обращали совершенно никакого внимания, играли в хор, больничку, а еще рядом со школой были у нас «Уральские горы». Гор на самом деле не было никаких, всего лишь небольшой пустырь, который мы так почему-то прозвали и где играли и зимой и летом. Я выгуливала там своего резинового ослика, и делала ему запасы травы и грибов поганок на зиму в баночках из‑под зеленки.

Ангел наш, Чапа

Когда я училась в 5-м классе, наши знакомые, которым срочно надо было куда-то уехать, попросили на некоторое время приютить у нас дома собачку-болонку. Мой папа привез эту взрослую уже собаку домой, она оказалась злющей, вредной, со свалявшейся в большие колтуны белой шерстью. Нас она сначала очень не любила, рычала и кусалась. Но прошло какое-то время, и Чапа смирилась с тем, что у неё новые хозяева. Она продолжала быть вздорной и взбаламошной собакой, но уже позволяла себя гладить и кормить и даже стала терпимо относиться к расческе и стрижке. Стричь приходилось подолгу, дело это достаточно монотонное требовало много терпения, и я развлекалась, подстригая Чапу всегда по-разному, то под львенка, то под пуделечка. Вскоре я очень к собачке привязалась, много с ней гуляла, мы вместе готовили уроки, читали книги, в общем, стали настоящими друзьями. В то время я училась в музыкальной школе и когда играла на пианино, то Чапа активно мне «помогала». Она самозабвенно выла под музыку, я хохотала, и вскоре на наши концерты стали приходить мои одноклассники, особенно охотно Чапа голосила под грустные мелодии. Как-то папа затеял дома ремонт, и покрасил полы очень яркой красной краской. Чапища немного повалялась на этих полах. И потом довольно долго наша собака удивляла на улице людей, т.к. её белая шерстка окрасилась и стала нежно-розового цвета.

Мы жили уже в другом доме, в квартире побольше. Эту трехкомнатную квартиру на пятом этаже, дал нам всё тот же кирпичный завод, где продолжали работать родители. До школы теперь было ходить далеко. А весной и осенью в школу и из школы меня провожал забавный эскорт – разномастные, часто очень грязные псы – Чапины поклонники. Они же днем и ночью сидели на всех лестничных площадках нашего подъезда. И однажды этих псов разогнал самый наглый и самый грязный черный пес. И стал дежурить один, уже конкретно на нашем пятом этаже. Собралась я как-то в магазин. Открыла входную дверь и обалдела. Напротив двери сидел намытый до глянца черный кудрявый красавчик с капроновым голубым бантом на шее, и что потрясло меня больше всего – с детскими игрушечными часами на лапе. Он эту лапу кокетливо выставил вперед, и был просто неотразим. Я не сразу признала в нем того самого грязного пса, что оккупировал наш подъезд. Понятно, что щенки потом у нашей Чапы родились черно-белые. Получились они очень разными, коротконогими и длинноногими, некоторые с жесткой маленькой шерсткой и это при кудрявых родителях, а один и вовсе был похож на таксу. Но пристроить в хорошие руки удалось всех шестерых. Чапа была маленькой собачкой, щенкам требовалось много молока, началось истощение и пришлось возить нашу мамочку на уколы в ветеринарную клинику. Там, однажды я увидела молодого человека с маленькой девочкой. Они привезли усыплять огромную жизнерадостную собаку-овчарку. Когда врач спросила, почему она им больше не нужна, парень ответил, что они уезжают в другой город и собаку с собой взять не могут. Я долго ревела после того, что увидела, защемившись где-то в углу ветеринарки, очень жалко было собаку. Чапа облизывала мне лицо, а я все никак не могла решить, негодяй этот парень, или нет. С одной стороны, он не выбросил собаку на улицу, не обрек на голодную смерть, а с другой стороны зачем-то приехал в клинику с маленьким ребенком, который никак не мог понять, почему его любимую собаку выкинули в контейнер. После этого случая, я привязалась к Чапе ещё сильней.