Марина Бонд – Полюбить туман (страница 6)

Служа ему опорой, она помогла преодолеть небольшое расстояние кухни. Ногой выдвинула из-под стола табурет, который сию же секунду принял на себя удар всей тяжести его тела. Хлипкие ножки жалобно скрипнули, но выдержали вес. Повалился на стол и прижался влажным лбом к сгибу руки, пережидая головокружение.

— Зачем же вы встали? Вы ещё слишком слабы, чтобы самостоятельно передвигаться. Что заставило вас покинуть постель? — запричитала она.

— Голод, — только и смог прохрипеть он.

— Голод? – переспросил женский голос над головой. — Так это же чудесно! Это верный признак выздоровления!

Оставаясь в скрюченном положении полулёжа на столе с пластиковой столешницей, которая холодила руку, он услышал, как скрипнула половица от её шагов, чиркнула спичка, и вспыхнуло пламя газовой конфорки. Всё это время она продолжала говорить:

— Вы очень долго находились бес сознания. Высокую температуру с трудом удавалось сбить. Вы часто бредили, кого-то звали, даже ругались. Право, в какой-то момент я потеряла надежду на ваше выздоровление. Но потом компрессы из отвара целебных трав и кореньев стали помогать. Жар спал, воспалительные процессы прекратились. Опять же я могу утверждать это лишь по внешним признакам. Вы стали лучше спать – крепко и долго, а сон, как известно, лучшее лекарство. Сергей, у вас хватит сил поесть?

Он даже не понял, что обратились к нему. Поднял на неё слезящиеся глаза. Она смотрит на него, значит, и обратилась тоже к нему.

— Сергей? — переспросил он, плохо соображая.

— Вы так представились.

— Так записано в паспорте, но меня так никто не зовет.

— А как? — спросила женщина, по-птичьи наклонив голову на бок. На его веку было много кликух. Самая последняя, которая и прижилась – Жид, данная ему за особо «тёплые» отношения с некоторыми представителями еврейской расы. Прикинув, что не слишком-то политкорректно вот так сразу обличать не самую лучшую сторону своей натуры, что неминуемо вызовет дополнительные расспросы, отвечать на которые он пока не готов, он назвал привычное произношение своего имени:

— Серёга.

— Это больше дружеское обращение. Панибратское что ли. Боюсь, мне будет трудно к вам его применять.

— На другое я могу не отозваться. А к вам как обращаться?

— Почти все, с кем я контактирую, зовут меня по имени-отчеству, как учительницу, кем я и прихожусь. Но вы можете называть меня просто по имени – Лена.

Хм. Авдотья или Марфа подошло бы больше. У плиты стояла женщина средних лет неприметной наружности с сельским налётом. Длинное бесформенное платье тёмного цвета, на поясе застиранный вылинявший фартук, на ногах серые носочки. Волосы стянуты назад в строгий пучок – типичная причёска учителей, насколько ему помнилось. Вся такая серенькая, неприметная, незаметная, с полным отсутствием косметики. В обычной жизни он бы и не взглянул на такую, а теперь, выходит, жизнью обязан.

Голову становилось держать на весу всё труднее. Тяжёлая, зараза. Он хотел подпереть её кулаком, но поморщился, стоило коснуться челюсти. Да-а, знатно его отделали, что синяки до сих пор не сошли. Откинул туловище назад и едва не свалился с табуретки – она же без спинки. Повошкался, ища удобное положение, и на всякий случай уточнил:

— Лена, так это вас я обязан благодарить за спасение?

Она с щемящей жалостью взглянула на его голое, исхудавшее тело, на котором всё ещё темнели гематомы, не оставлявших живого места на нём. Вышла и вернулась с чистым банным полотенцем, которое протянула ему, зардевшись и отведя взгляд. Так и быть он расправил его на коленях, прикрывшись, но это всё, на что хватило сил.

— Успеется, — отмахнулась она. Достала из углубления в печи суповую миску и налила в неё подогретый бульон. Поставила перед ним, из выдвижного ящика вынула ложку и повторила вопрос:

— Вы сможете сами поесть?

— А есть варианты?

— Я могла бы помочь. Конечно, лучше это сделать в кровати, так вы не будете тратить силы, чтобы сидеть.

Он вспомнил весь маршрут и содрогнулся.

— Я не дойду.

— Есть короткий путь, — указала она рукой куда-то за его спину. Он кивнул, чувствуя, как во рту скопилась слюна только от одного запаха ароматного бульона.

— Им я воспользуюсь сразу после еды. Я зверски голоден!

Он взял ложку позорно трясущейся рукой и расплескал половину бульона, пока нёс от миски ко рту.

— Давайте помогу, — сжалилась Лена. Скорее по привычке, чем по необходимости вытерла натруженные руки о передник и села за стол, придвинув табурет ближе к нему. Он сложил руку на столе как за партой, вторая осталась висеть вдоль туловища, и послушно открыл рот. Первая ложка показалась раем на земле, и он едва не закатил глаза от удовольствия. Горячий, наваристый бульон со свежей зеленью стекал по пищеводу живительной влагой, наполняя силой, возвращая вкус к жизни. Пяти минут не прошло, он выхлебал всю миску.

— Есть ещё? — с надеждой спросил он.

— Конечно, — улыбнулась Лена. Он успел отметить, что у неё красивая улыбка, прежде чем она встала из-за стола и подошла к плите за новой порцией бульона. Видимо, чувство насыщения вернуло не только вкус к жизни, но и к женщинам.

Лена поставила миску на стол, достала из холодильника пару куриных яиц, которые оказались заранее сваренными. Удалила скорлупу, разрезала на четвертинки и добавила в бульон, прежде чем снова кормить его.

— Как вы себя чувствуете?

— Как будто меня пропустили через мясорубку, — с набитым ртом проговорил он.

— Неудивительно. Но вы идёте на поправку. И глаза стали открываться полностью, и с губ спал отёк, и синяки сходят, — говоря это, Лена терпеливо держала ложку с бульоном наготове, ожидая, когда он прожуёт, а глазами жадно ощупывала каждую чёрточку его преобразившегося лица.

— Больше всего я переживала за сохранность внутренних органов, но, как видно, всё обошлось.

— Вы отлично справились. Даже руку вон присобачили, — дёрнул он левым плечом. Именно «присобачили». Это значит, ещё раз ломать и уже нормально, под гипсом, сращивать кости. Тут без вариантов.

— Это Зося постаралась.

— Ваша… родственница?

— Она мне ближе, чем просто родственница, — с искренней теплотой в голосе ответила Лена. Зачерпнула ещё бульона вместе с яйцом и протянула ему. Отметила, что он уже не так жадно набрасывается на еду, а стал есть более спокойно, больше внимания уделяя беседе.

— Где она?

— Дома. Печёт пироги. В гости приехали сыновья со своими семьями, как это обычно бывает по выходным, так у неё теперь дел невпроворот.

Серёга попутно выяснил, какой сегодня день недели, а заодно и какой нынче месяц.

— А ваша семья?

Ложка с бульоном отправилась ему в рот. Затем ещё одна. И ещё. А она всё молчала, избегая его любопытствующего взгляда.

Перебрав в голове все варианты ответов, она остановилась на самом простом:

— Я живу одна.

— В доме минимум три кровати.

— А вы наблюдательный.

Впервые за всё время их общения она заглянула ему в глаза и отметила их насыщенный серо-голубой цвет.

— Профдеформация.

Лена опустила глаза и ложкой помешала бульон, поднимая питательный осадок со дна миски. Зачерпнула ложку, поднесла к его рту и только после этого ответила на его невысказанный вопрос:

— Этот дом перешёл по наследству к Зосе от её бабушки. Какое-то время она жила в нём. У неё семья большая, всегда было кого разместить на кроватях. Потом сыновья выросли, уехали в город, завели свои семьи и освоились там. А когда Зося похоронила мужа, совсем тоскливо стало жить одной в таком большом доме. Сыновья построили другой, поменьше, а этот достался мне со всеми кроватями. А ваша семья? Полагаю, стоит известить, что с вами всё в порядке, чтобы не волновались.

— Люди моей профессии не заводят семьи. Это самое уязвимое место, — не моргнув и глазом, приплёл он таинственности к своему выдуманному образу.

Серёга доел вторую миску бульона и наелся. Долгожданное чувство сытости приятной тяжестью угнездилось в желудке, разливая тепло по всему телу. Чувство неги усыпляло привычную бдительность. Лениво было шевелиться. Веки отяжелели, и накатывала сонливость.

— Вам лучше? — снова участливо спросила Лена.

— Я выживу, — уверенно ответил Серёга. — Но мне нужно помыться. При всём уважении к этим вашим… зельям, смердят они безбожно.

— Что ж. Придётся затопить баню, — совершенно серьёзно, глядя ему в глаза, прокомментировала Лена.

— А душа нет?

— Нет.

— А баня, это вот ковши, тазики… вот эта вся история?

— Вы неплохо осведомлены.

— А туалет?

— Уличный.

— Я извиняюсь, а как?..