Марина Бонд – Полюбить туман (страница 5)

— И постоянно сравнивать себя с более успешными? Пойми, насколько бы я ни был хорош, всегда найдётся кто-то, кто будет лучше – богаче, круче, удачливее. Самое неблагодарное занятие – сравнивать себя с другими. Это заведомо проигрышный вариант. Сравнивать можно только себя теперешнего с собою в прошлом: чего добился, к чему пришёл, кем стал. Вот это и есть здоровое адекватное сравнение. Иначе можно обречь себя на непрекращающуюся гонку за титул лучшего и быть постоянно недовольным своей жизнью, сравнивая её с другими.

Алёна внимательно слушала друга, не перебивая, вглядываясь в него своими колдовскими глазами. Ветер то и дело бросал пряди волос ей в лицо, и они прилипали к соблазнительно приоткрытым губам. Она задумалась над его словами, а потом в своей обычной лёгкой манере изрекла вывод:

— Реши я сравнивать свою нынешнюю жизнь с беззаботной школьной, сравнение явно было бы не в пользу настоящего!

И рассмеялась, обнажив ряд ровных жемчужных зубок. И Саша в который раз с безнадёжной тоской позволил окутать себя её лучистым обаянием, удручённо понимая, что он не герой её романа и скорее всего никогда им не станет.

— И всё-таки я считаю, что у людей должны быть здоровые амбиции, чтобы не плестись где-то в конце, а стремиться во всём быть первым и добиваться больше, чем даже они сами от себя ожидают. Тебе ведь хочется быть волевым, целеустремлённым человеком?

— Да, наверное, хочется, как и всем, — неуверенно промямлил он. — Только не пойму, как профессия учителя может исключать амбиции?

В этот момент Алёна выплюнула скорлупу семечки, и она прилипла к нижней губе. Саша протянул руку убрать её, а коснувшись пальцами, моментально позволил втянуть себя в водоворот эротических фантазий на тему того, что ещё можно сделать с её манящими губами.

— А так, что большие амбиции рука об руку идут с престижем, высоким статусом и славой. А это, в свою очередь, неизменные спутники больших денег. С большими деньгами можно многое себе позволить: вкусную еду, красивые вещи, курорты, дорогие автомобили. Роскошную жизнь, одним словом.

— У тебя странное представление о роскошной жизни. А как же духовная сторона вопроса, моральные качества, нравственные принципы? Ментальное здоровье, благородные поступки, сила духа? Это же все составляющие насыщенной, полноценной жизни. А у тебя всё сводится только к материальному достатку.

Алёна заметно приуныла, потупилась и, смущённо улыбаясь, заметила:

- Нет, не только. Просто я никогда не жила в материальном достатке, вот и хочется узнать, что это такое.

Глава 4

Сергея так долго мучили кошмары, что он потерял надежду вырваться из плена искажённых миров. Они сменялись, перетекали один в другой и запутывали так, что он перестал соображать, где сон, а где реальность, то ли пробуждаясь, то ли мучаясь в бреду. Им не было конца и края. Они преследовали, пугали, терзали. Они изводили его, переплетая прошлое, настоящее и вымышленное. Они окутывали чёрной паутиной дикого ужаса и боли. Беспокойные сны не способствовали восстановлению, а наоборот изматывали ещё сильнее, изнуряя на подсознательном уровне страшными видениями воспалённого воображения. Мужчину бросало то в жар, то в холод. Его внутренности скручивало от непрекращающейся боли. Его будто выпотрошили и заживо зажарили, и он чувствовал агонизирующую боль каждой чёртовой клеточкой организма. Это был ад! Бесконечная пытка! Сущее мучение! В какой-то момент он уверовал, что попал в преисподнюю, и эти муки будут одолевать его вечно. Вечно! Резать по живому, вспарывать, потрошить, выворачивать наизнанку, заживо сжигать и так по кругу без конца!

А потом отпустило. Так же внезапно, как на него обрушивалась чудовищная боль, он провалился в пустоту. Вакуум. Темноту. И там наконец-то смог забыться глубоким, крепким сном без кошмаров и сновидений.

Что-то пробудило его, вырывая из объятий Морфея. Не до конца уверенный в адекватности своего восприятия, он принюхался, прислушался, внял ощущениям тела. Осмотрелся: вроде бы вполне себе реальная комната в очень даже настоящем мире. Старенькую люстру на потолке он узнал. Он уже был здесь, в этой комнате, и подслушивал разговор женщин. А дальше - будто провал в памяти. В голове туман, каша, неясность и несвязность мыслей. С полотка взгляд перекочевал на стены, выкрашенные бледно-зелёной краской, как в больнице. Может, он и впрямь в больнице? В двухместной палате, судя потому, что в противоположном углу комнаты стояла ещё одна такая же, как у него, кровать с железным изголовьем и изножьем. Он пригляделся и узнал свои вещи. Другой мебели в комнате не было, если не считать стола с непонятной конструкцией в чехле на нём, стоящего перед окном. В это окно сквозь белую кружевную занавеску проникал солнечный свет, в лучах которого плясали пылинки. Напротив окна, между кроватями - выход из комнаты. Старый деревянный стул с вышарканной, потемневшей от времени сидушкой и табурет с медикаментами у его кровати завершали мебельный ансамбль.

Нет-нет, он убедил её не помещать его в больницу, он вспомнил. А вдруг она не послушала? Сергей закрыл глаза и глубоко вздохнул. Вспомнился густой и тяжёлый запах растительного отвара. Как под натиском глотал горячую жижу с ярко выраженным травяным вкусом, которую он в трезвом уме и ясной памяти ни в жизнь бы не стал пить! Кстати, это питьё было единственное, что достигало его желудка за последние… часы? Дни? Недели? В животе заурчало, отодвигая чувство боли на второй план впервые за долгое время. Когда он ел последний раз? Пока в голове выстраивалась череда событий, не в шутку разыгрался звериный аппетит. Снова открыл глаза и хищно огляделся в надежде найти чего-нибудь съестного. Пусто. Инстинкт выживания побудил отправиться на поиски пищи.

Он сильно ослабел. Малейшее движение давалось адским напряжением мышц и усилием воли. Еле стянув с себя одеяло, заботливо подоткнутое по бокам, он не с первого раза смог подняться. Когда это удалось, и он сел, спустив ноги с кровати, его трясло от перенапряжения, пот выступил на лбу и за ушами. Стоило отдышаться перед следующим рывком. А пока осмотрел своё тело и скривился от отвращения. Мало того, что цвет кожи приобрёл трупный оттенок, от него ужасно смердело чем-то вроде чудовищной смеси из грязи и застаревшего пота. Левую руку зажимала самодельная шина, крепко зафиксированная бантами. Всё туловище было чем-то измазано, зловонные марлевые примочки, наложенные на места особо внушительных гематом, теперь высохли и отваливались, как омертвевшие пласты кожи. И всё. Больше на нём ничего не было. Бросил взгляд на свои брюки, оценил расстояние и свои силы и понял, что не пройдёт и половины пути. В животе снова заурчало – громко и настойчиво. Голод одержал победу.

Шатаясь, он встал и ступнями ощутил прохладу деревянного пола. Наплевав на приличия, как был, голый, не считая бинтов, побрёл до дверного проёма, на котором почему-то не было двери. Выглянул, ожидая увидеть длинный больничный коридор, а попал в другую комнату - теперь уже без сомнений жилого дома. Улыбнулся – значит, всё-таки не ослушалась.

В центре комнаты стоял большой прямоугольный стол, застеленный прозрачной клеёнкой поверх скатерти в цветочек. Вокруг него, будто прячась, торчали деревянные спинки задвинутых стульев. Взгляд пустился в кругосветку: у стены старенький диван-книжка с накидкой, у другой стены ламповый телевизор, из которого, как усы таракана, торчала раздвоенная антенна. В углу деревянный сервант, битком набитый хрустальной посудой. Вдоль следующей стены - железная кровать, застеленная на старомодный манер пуховым покрывалом, поверх которого пирамидкой возвышалась подушка. Далее, врезанная в стену, - круглая печь «Голландка» стального цвета, рядом кресло, как специально созданное для вяжущих бабушек, и выход из комнаты. Судя по интерьеру, его телепортировало на столетие назад, не иначе. Прислушался. На стене тикали круглые часы и еле слышно на минимальной громкости шипел радиоприёмник на серванте. Людей не было. Как и еды. Придётся продолжить поиски.

Цепляясь здоровой рукой за стену и преодолевая головокружение от слабости, он кое-как переставлял ноги, продвигаясь к выходу по деревянному, выкрашенному коричневой краской полу. Очутился в коротком коридоре, из которого вело три выхода: слева дверной проём с белой полупрозрачной вязаной занавеской вместо двери, прямо массивная деревянная дверь за высоким широким порогом, справа дверной проём, который вёл – ура! – в кухню.

Он ухватился рукой за косяк и почти повис на нём, как ленивец на ветке дерева, окончательно выбившись из сил за своё утомительное путешествие. В эту минуту отворилась дверь и вошла женщина. Оба замерли, вглядываясь друг в друга. Он с надеждой, едва не теряя сознание от бессилия, она с изумлением, будто и не ожидала увидеть постороннего человека в доме. Его колени подогнулись, и он начал оседать. Мгновенно оценив, что поднять его с пола будет сложнее, она очутилась рядом и поднырнула под его руку, перенеся тяжесть его тела на свои плечи.

— Нет-нет, только не падайте. Не заставляйте меня заново проходить через это, — взмолилась она, с ужасом вспоминая, как затаскивала его бесчувственное тело в машину.