Марина Баранцева – Избушка на краю себя. Книга 5.0. Свидетель (страница 5)

Муж шёл рядом, и его рука лежала у неё на пояснице. Не собственнически – страхуя.

Агата смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом тропы.

– Ну что, – сказал Котофей, вылезая из-за печи. – Зачёт. Клиент принят, оплата получена.

– Какая оплата?

– Самая дорогая. Они тебя услышали.

Агата покачала головой.

– Я ничего особенного не сказала.

– Ты сказала главное: боль не надо лечить, если она не просит лекарства. Ей нужно место. Ты дала место. Себе – тоже. Двойная выручка.

Кот довольно потянулся и направился к миске.

– Кстати, – сказал он на полпути. – Ты заметила, что в твоём рюкзаке стало легче?

Агата прислушалась к себе.

– Заметила.

– Вот. Продолжай в том же духе. И не забудь покормить кота. Я тут единственный, кто говорит правду, и мне нужны силы.

Агата достала сметану.

Клиентский кейс №1.

Тема: Перинатальная потеря, мертворождение, горе без адресата.

Используемые метафоры: пустая колыбель как место для любви; рюкзак с нерождённым ребёнком; почтальон без адреса.

Ключевая сутра (скрытая): Авидья – неверное восприятие. Елена считала свою память болезнью. Исцеление началось, когда память стала местом.

Результат: Легитимизация горя. Возвращение способности говорить о потере без разрушения. Начало диалога в паре.

Работа Агаты с собой: Впервые публично признала свою первую беременность. Начала процесс отделения мёртвой дочери от живой. Сняла рюкзак.

– Знаешь, – сказала Агата вечером, глядя на колыбельку, – у неё даже имени нет. Я не дала ей имя.

– Никогда не поздно, – мурлыкнул Котофей.

– Как назвать ту, которая прожила три месяца в животе и никогда не вышла на свет?

– Как хочешь. Она же твоя.

Агата молчала долго. Смотрела, как сумерки заползают в избу, как Григорий зажигает лучину, как тени пляшут на стенах.

– Рябина, – сказала она наконец. – Я посажу рябину. У неё ягоды горькие, но птицы их любят. И листья краснеют осенью, будто не хотят отпускать лето.

– Рябина, – повторил Котофей. – Хорошее имя. Не плакса, не неженка. Будет стоять в саду, кормить птиц, не требовать полива. Подходяще.

Агата кивнула.

В саду было темно. Но она знала, что завтра утром возьмёт лопату и пойдёт копать яму.

Не для новой колыбели.

Для дерева, у которого будут ягоды.

Наутро она копала долго. Земля была плотная, с корнями, с камнями. К вечеру ладони покрылись мозолями, а яма была готова.

– Ты уверена, что хочешь её здесь? – спросил Гвидон, наблюдая с крыльца.

– Здесь, – сказала Агата. – Рядом с избой. Чтобы видно было из окна.

Он не стал спрашивать, зачем. Просто взял вторую лопату и расширил яму.

Саженец был тонкий, гибкий, с тремя листочками на макушке.

– Жить будет, – сказал Гвидон, приминая землю вокруг ствола.

– Будет, – сказала Агата.

Она полила рябину из ковша и пошла в избу.

На подоконнике, рядом с сухой мятой и шишками, по-прежнему стояла берестяная колыбелька.

Но теперь в саду росло дерево.

И у дерева было имя.

Глава 2.

Бог в реанимации.

Или о том, что икона на шкафу – это не предательство

Он вошёл не как проситель – как человек, которого привели насильно.

Спина прямая, плечи развёрнуты, подбородок вздёрнут. Только пальцы, сжимающие свёрток, побелели до синевы.

– Меня жена заставила, – сказал он вместо «здравствуйте». – Я не верю во всю эту… – он обвёл рукой избу, печь, связки сухих трав под потолком, Котофея, лениво взирающего с полатей, – …эзотерику. Я человек factual. Был.

Последнее слово он добавил нехотя, будто выдавил из себя лимонную косточку.

Агата не обиделась. Она вообще редко обижалась на таких – жёстких, прямых, сбитых из железобетона. За этим панцирем всегда билось что-то настолько хрупкое, что владелец панциря сам боялся к этому прикоснуться.

– Чай? – спросила она.

– Я не пью чай. Точнее, пью, но чёрный, без сахара, без трав. Обычный. Фирменный. В пакетиках.

– Такого нет, – сказала Агата. – Есть иван-чай, есть смородиновый лист, есть мята с мелиссой. И заварка индийская, прошлогодняя, Гвидон привёз.

Мужчина помолчал.

– Давайте индийскую. И без мёда.

Агата кивнула. Поставила чайник.

Он сидел на лавке, не прикасаясь спиной к стене. Прямой, как телеграфный столб. Свёрток – в свёртке угадывалась прямоугольная, тяжёлая форма – лежал у него на коленях, и он то и дело поправлял край ткани, будто проверял, не украли ли.

– Я – Николай, – сказал он. – Пятьдесят шесть лет. Инженер-конструктор на заводе. В бога не верю. В бабок не верю. В магию – тем более. Жена три года ходила вокруг да около, наконец уговорила. Сказала: «Сходи, Коленька, тебе полегчает». Я не жду, что полегчает. Я просто хочу, чтобы она отстала.

– А чего хотите вы? – спросила Агата.

Он дёрнулся, будто она ударила.

– Я? Ничего. Я ничего не хочу. Я хочу, чтобы всё было как раньше. Но это невозможно. Поэтому я ничего не хочу.

Чайник закипел. Агата заварила чай, поставила перед ним чашку. Он не притронулся.

– Расскажите про сына, – сказала она.

Николай молчал долго. Минуту. Две. Котофей перестал мурлыкать, Григорий замер за вениками. Даже изба перестала скрипеть.

– Антоша, – сказал он наконец. Голос сел, просел, превратился в шорох. – Антон. Тридцать один год. Спортсмен. Не пил, не курил, зарядку делал по утрам. Инфаркт. Прямо на работе. Скорая приехала через двадцать минут. Он уже не дышал. Я узнал об этом через три часа. Жена позвонила. Я был на совещании. Я сказал: «Перезвоню». И продолжил совещание. Потому что если бы я остановился, я бы… я бы…