Марина Баранцева – Избушка на краю себя. Книга 5.0. Свидетель (страница 4)

– Ты успела, – сказала Агата. – Ты сделала ей место. Она его заняла. Просто мы не видим тех, кто спит в берестяных колыбельках. Но они есть.

Елена заплакала.

Не так, как плачут на людях – стыдливо, в платок, сдавленно. Она заплакала, как плачут в пустом доме, когда никто не слышит. Громко, навзрыд, всем телом.

Агата не обнимала её. Не гладила по голове. Не говорила «тише, всё пройдёт».

Она просто сидела рядом и держала чайник, чтобы он был готов, когда женщина захочет пить.

Колыбелька осталась в избе.

Не на видном месте – на подоконнике, среди сухих трав и прошлогодних шишек. Елена уходила и оглянулась на пороге:

– Я не знаю вашего имени.

– Агата.

– Я приду ещё, Агата. Можно?

– Можно.

Дверь закрылась. Котофей спрыгнул с печи, подошёл к подоконнику, обнюхал колыбельку. Фыркнул.

– Ты ей не сказала главного, – заметил он.

– Чего?

– Что эту колыбель ты оставляешь не ей. А себе.

Агата промолчала.

– Ты тридцать лет носила свою нерождённую дочь в рюкзаке за спиной, – продолжил кот. – Думала, что так ты её не забываешь. А на самом деле ты не давала ей выйти. Сегодня ты впервые положила её на подоконник. Рядом с шишками и сухой мятой. Не в рюкзаке. Не в сердце, замурованном заживо. Просто – на свет.

Агата смотрела в окно. За окном всё так же моросило.

– Я не знала, что она там, – сказала она.

– Знала, – мурлыкнул кот. – Просто боялась открыть рюкзак. Вдруг оттуда пахнет не мятой, а тленом?

– А пахнет?

– Мятой, – сказал Котофей. – И ещё немного – первой зеленью. Как будто семя проросло, но ещё не вылезло из земли.

Агата выдохнула.

– Чай будешь?

– Наливай.

Методическая врезка.

Дневник Яги. Запись №843.

Сегодня я впервые сказала вслух про первую беременность.

Странно: я могла говорить клиентам самые страшные правды об их жизнях, но признаться себе, что у меня тоже есть мёртвая дочь, – не могла. Я думала, что если назову это, то предам Зою. Что живая дочь – не замена мёртвой, и любое признание первой беременности будет означать, что вторая – всего лишь утешительный приз.

Но сегодня я поняла: Зоя – не замена. Она – ответ. Не той смерти, а той любви, которую я не знала, куда деть. Я так боялась не справиться, так боялась потерять и эту, что вцепилась в неё мёртвой хваткой. Я не давала ей дышать, потому что думала: если ослаблю хватку – она исчезнет, как та, первая.

А Зоя выросла. Не потому, что я её держала. А потому, что она – отдельная жизнь. Со своим сценарием. Со своей волей к существованию.

Мёртвая дочь осталась там, в двадцать лет. Живая дочь – здесь, в тридцать восемь, разбрасывает носки и строит карьеру. И я только сейчас, глядя на берестяную колыбельку на подоконнике, понимаю: я имею право помнить обеих.

Их не надо выбирать.

Котофей рекомендует:

Горе без ритуала – как посылка без адреса. Почтальон носит её туда-сюда, но не может вручить. Рано или поздно посылка истлеет в сумке, и почтальон сойдёт с ума от запаха.

Ритуал – это не «отпускание». Это – вручение. Вы пишете адрес, ставите печать, отдаёте в руки. Даже если адресат – небо, лес, пустая колыбелька на подоконнике.

Елена вручила свою посылку сегодня. Агата – тоже. Две женщины, две колыбели, один лес.

Лес принял обе. У леса нет очереди на приём.

Мяу.

Через три дня Елена пришла снова.

Не одна – с мужем. Крупный, молчаливый мужчина в куртке с чужого плеча. Он не знал, куда девать руки: сначала сунул их в карманы, потом вытащил, потом скрестил на груди.

– Я не за этим, – сказал он, глядя в пол. – Я не умею говорить красиво. Я просто хочу понять: если она поставит эту колыбель на видное место, это поможет? Или это будет длиться вечно?

– Это будет длиться всегда, – сказала Агата. – Но «всегда» не значит «каждую секунду». Сначала – каждый час. Потом – каждый день. Потом – раз в неделю. Потом вы сможете пройти мимо колыбели и не остановиться. Потом вы сможете улыбнуться, вспомнив, как Елена плела бересту и напевала. Потом это станет частью вашей жизни. Не главной частью. Просто – частью.

– Я боюсь, что она навсегда останется в этой боли.

– А вы боитесь, что останетесь без неё? – спросила Агата.

Мужчина поднял глаза. В них мелькнуло что-то, похожее на ужас.

– Я не хочу её терять. Но я уже потерял её. Три года назад. Она здесь, но её нет.

– Она здесь, – сказала Агата. – Просто она была в командировке. К дочери. Теперь она вернулась. Немного другая. С колыбелью в багаже. Вы готовы жить с этой другой?

Мужчина посмотрел на Елену. Елена смотрела на свои руки.

– Я три года ждал, когда вернётся та, прежняя, – сказал он. – Сегодня понял: она не вернётся. Или я остаюсь с этой, новой, или ухожу.

– Остаёшься? – спросила Елена, не поднимая глаз.

– Остаюсь, – сказал он. – Только научи меня, как с ней жить. Я не умею.

– Я сама не умею, – сказала Елена. – Давай учиться вместе.

Агата налила чай. Третью чашку.

Методическая врезка.

Дневник Яги. Запись №844.

Сегодня я видела, как горе становится мостом.

Елена и её муж три года жили в параллельных реальностях. Она – в прошлом, с мёртвой дочерью. Он – в будущем, без этой дочери, в надежде, что жена когда-нибудь вернётся в настоящее. Они не встречались нигде.

Колыбель стала точкой встречи. Не потому, что она волшебная. А потому, что она – реальная. Её можно потрогать. Она пахнет берестой. Она стоит на подоконнике, и на неё падает свет.

Горе матери и горе отца – разные языки. Мать оплакивает ребёнка, которого носила под сердцем. Отец оплакивает жену, которую потерял в этом горе. Они не понимают друг друга, потому что говорят о разном.

Но если им есть на что смотреть – на одну колыбель, на один свет, на одну боль, которая теперь общая, – они начинают учить язык друг друга.

Это не исцеление. Это перемирие.

Но с перемирия начинается мир.

Колыбелька осталась на подоконнике.

Елена уходила, и в её походке появилось что-то новое. Не лёгкость – лёгкости не будет долго, может быть, никогда. Но опора. Нога ставилась твёрже, плечи расправились на полсантиметра.